Еще эти попытки Майкла показать ему Лондон с высоты птичьего полета, которые впоследствии он никогда не мог забыть. Наталкиваясь на экипажи или пробиваясь сквозь толпу, Майкл пускал в ход свой хриплый голос и длинные руки, и их путешествие по городу было столь стремительным, что дома, магазины, лачуги, экипажи, мужчины, женщины, кошки, собаки, лошади, цвета, звуки и запахи казались пролетающим мимо кошмаром и так действовали на Захарию, что у него постоянно кружилась голова. Золоченые экипажи, кучера в ливреях, нарумяненные женщины и важные джентльмены мелькали среди них и казались призраками, и рядом другой мир — толпы нищих и карманников, служащих, торговцев и туристов, заполняющих узкие улицы. Разносчики предлагали свои товары, оборванные мальчишки отпускали шутки в адрес щегольски одетых молодых людей, разгуливающих по набережным, как павлины. Повсюду слышался лай собак, а из каждой открытой двери таверны доносился гул и запахи портера и жареного мяса.
К вечеру город превратился в темную ревущую пещеру, которую освещали коптящие фонари. Эти фонари на проезжающих экипажах, факелы фонарщиков, светильники над дверными проемами и фейерверки Воксхолла могли только отчасти осветить нависший мрак и темноту. Ночью Захария ненавидел Лондон еще сильнее, чем днем. Он был благодарен, когда в субботу вечером Майкл вывел его на последнее развлечение, которое на самом деле оказалось последним. Назавтра было воскресенье, а в понедельник он будет уже на пути домой.
Уже в самом начале вечера Захария чувствовал себя не в своей тарелке. Началось с того, что Майкл стал настаивать на том, чтобы взять с собой «бычий рев» Захарии.
— Оставь эту чертову вещицу в покое, — взволнованно уговаривал его Захария. — Положи ее туда, где взял, Майкл. Она приносит несчастье. К тому же она моя, не так ли? Прошу тебя, оставь трещотку.
Но Майкла нельзя было остановить, и он с грохотом спустился по ступенькам и вышел на улицу, неся в кармане «бычий рев». В очень скверном настроении Захария последовал за ним, и они в молчании направились к ресторану, который выбрал Майкл. Поглощая жареное мясо с луком, политое портером, и уже испытывая боли в желудке, Захария понял, что до дома еще очень далеко. Казалось, что тот мир Викаборо, где люди еще наслаждаются мелодиями древних песнопений и пасут овец на спящих холмах, не имеет ничего общего с этим шумным бедламом, где он сейчас находился.
Там жизнь была единым целым, одно вытекало из другого и доставляло всем глубокое удовлетворение. Здесь жизнь была расколота. Ты не выращивал и не готовил еду, которую ел, и ты ел ее вместе с людьми, которые были тебе чужими. Там каждый фут земли, по которой ты ступал, был знаком тебе, а за окнами этого душного шумного ресторана мрачный Лондон был полон ловушек, в которые любой мог упасть без всякой надежды на спасение. Захария видел некоторые из них, когда проходил мимо — трущобы настолько ужасные, что выползающие из них создания вряд ли можно было назвать людьми.
— Что с тобой? — спросил Майкл с полным ртом.
Захария взял себя в руки. Он был здесь для того, чтобы сдерживать пылкий темперамент и острый язык Майкла и для того, чтобы тот не попал в беду, и пока Захария справлялся с этим. Было бы чрезвычайно глупо, если бы бдительность оставила его в эту последнюю ночь.
Дверь с грохотом открылась, чтобы впустить полдюжины шумных гуляк, офицеров в отпуске. Минуту они озирались по сторонам, потом увидели двоих, таких же, как и они, уплетающих мясо, и с радостными криками обрушились на них.
До первых утренних часов ночь проходила буйно, но без осложнений. У них было много денег, и развлечений в городе оказалось достаточно. Захария имел едва ли не железный желудок и бесконечный запас энергии; стоило силам на минуту покинуть его, они тут же восстанавливались с помощью галлона огненной жидкости. В перерывах между визитами в Сити, Хаймаркет, Воксхальский сад они дергали за ручки респектабельных дверей, орали, как кошки и играли в чехарду, перепрыгивая каменные столбы на тротуаре.
Это было их последней забавой, которая и привела к беде. Чехарда считалась привилегией уличных мальчишек, а не дворян, а ряд столбов находился недалеко от аллеи, ведущей в темноту, которая пугала Захарию. Он видел столбы, заметил аллею, и у него появилось дурное предчувствие еще до того, как показалась фигура Майкла, ведущего свою армию в атаку. Непонятный образом сообщение передалось трущобе за аллеей, потому что спустя пять минут орава молодых оборванцев возникла из темноты, и сражение началось.
