— Теперь послушай, моя прелесть. Ты помнишь своего Шекспира? «Нет вещей хороших или плохих, наши мысли делают их таковыми». Этот корень — часть всей материи. Мир вокруг тебя управляется противоположными силами — ангелами и демонами, добром и злом, светом и тьмой — и когда ты думаешь о вещах или людях, ты вселяешь в них то или другое. Подумай нехорошо о человеке и ты сделаешь его злым. Считая, что в этом корне находится дьявол, ты делаешь его способным творить зло. И наоборот. Это ясно, ваша милость?
— Да, — сказала Стелла и убрала мандрагору без тени страха. — Она будет моей куклой. Доброй куклой. Я буду держать ее у себя в комнате, чтобы отпугивать мышей.
Доктор засмеялся и взял книгу рецептов. Эскулап медленно плелся, жуя траву, а его хозяин был слишком поглощен, чтобы обращать на него внимание. Наконец, доктор закрыл книгу и отдал ее обратно.
— Ты скоро лучше меня будешь знать целебные способности земли, — сказал он коротко.
— Бабуся Боган сказала, что этому ее научили эльфы, — сказала Стелла. — Могли они это сделать? Есть ли они на самом деле, или мы их выдумали?
— Как ты думаешь, что по этому поводу сказал бы Вильям Шекспир?
— Я думаю, он верил в них, — произнесла Стелла медленно.
— Я бы сказал то же самое.
— Тогда они существуют?
— А почему бы и нет?
— Не могли бы вы сказать мне о них что-нибудь более определенное? — потребовала Стелла с легким нетерпением.
— А ты мне? — поинтересовался доктор. — Ты же ближе к детству, чем я, а ведь только дети как следует разбираются в таких вещах.
— Я думала, что видела леших, — призналась Стелла, — но я всегда убегала.
— А бабуся Боган думала, что эльфы рассказывали ей секреты трав. И в обоих случаях мысли имели результат — ты убегала, а бабуся записывала рецепты. Так что, должно быть, в этом действительно что-то есть.
И это было все, что он мог сказать по поводу эльфов. Покончив с ними, доктор взял другую книгу. Она захватила его так же, как предыдущая. Стелла уже начала думать, что они никогда не доберутся до дома, и потянула его за рукав. Доктор повернулся и, посмотрев на девушку отсутствующим взглядом, бережно положил книгу к ней на колени.
— Она твоя, прелесть моя.
— Что это? — спросила она. — Бабуля знает только, что это хорошая книга, но не может разобрать почерк.
— Это, в некотором роде, старинная повесть, Стелла, о той стране, где мы живем, но это все, что я могу сказать. Почерк очень трудно разобрать, да и, ты знаешь, в латыни я не силен. Моя любовь — греческий. Храни книгу бережно, а когда будет возможность, покажи ее своему другу аббату. Он хорошо знает латынь.
Доктор кнутом поторопил Эскулапа, и они быстро покатились к дому и с первыми лучами заката въехали во двор. Стелла с корзиной устремилась по дорожке — входная дверь была широко открыта ей навстречу — через прихожую на кухню прямо в объятия матушки Спригг. Здесь собрались все: отец и матушка Спригг, Сол, Мэдж, Ходж и Серафина. Стелла переносилась от одного к другому, как будто они не виделись годы. В большой кухне было тепло от камина, тени играли в прятки на потолке и стенах. Медные горшки и кастрюли звенели и сияли, стоял восхитительный запах пирога с крольчатиной. Скоро зажгут свечи, и они сядут ужинать, а потом отец Спригг откроет Библию и будет читать вечернюю главу, и волшебство наполнит комнату. Куда бы Стелла ни уехала, что бы ни делала, Викаборо навсегда останется ее домом.
Захария, лежа в своем гамаке с закрытыми глазами и закинув руки за голову, слышал потрескивание огня в камине, наблюдал за игрой отблесков на медной посуде и за Стеллой, наклонившейся над своей тарелкой с пирогом. Он чувствовал запах пирога с крольчатиной, его аромат, поднимающийся над отвратительными запахами кубрика, и поморщил нос.
— Чему ты усмехаешься, болван? — раздался угрюмый голос рядом с ним.
Захария открыл глаза и с интересом посмотрел на большую груду костей и тряпья в другом гамаке. Это был мичман Майкл Бурк, который теперь занял место, освободившееся после Кобба. Захария не любил его так же сильно, как любил незабвенного Кобба, но он все-таки заполнил собой постоянно ноющую пустоту. В этой новой дружбе роли покровителя и протеже поменялись: теперь Захария отеческим оком присматривал за Майклом. В этом мире смерть имеет привычку вмешиваться в жизнь до того, как мы сумеем выплатить наши долги, и остается только одно — платить их за других. Майкл нисколько не был похож на Кобба, не считая рыжих волос, но он способствовал тому, что Захария чувствовал, что оказал услугу Коббу, и был счастлив этим одолжением.
