— И поэтому ты пришла сюда сегодня? Чтобы вспомнить Захарию и вознести молитву за тех, кто в море?
— Да. Доктору нужно было прослушать легкие старины Сола… У него бронхит. Сильный шум в легких… А старина Сол — это наш работник… Ну я и попросила доктора взять меня сюда. Матушке Спригг это не очень-то понравилось. Ведь мне пришлось не пойти вместе с ней в церковь. Но здесь ведь тоже считается церковь, правда?
— Конечно, можешь не сомневаться. Скажи, ты уже молилась Господу за твоего друга, дитя мое? Я имею в виду сегодня?
— Да. Я ведь была здесь уже минут пять, прежде чем вы заметили меня. Когда я поднималась с колен, и садилась на камень, вы услышали меня и оглянулись.
— А скажи, вот этот Захария, твой друг… он из местных?
— Нет. У него нет ни отца, ни матери. Он живет с доктором.
Король Лир и Корделия?! Неужели это они?..
Аббат уже открыл было рот, чтобы подробно расспросить девочку о внешности доктора и Захарии, но тут же прикусил язык. Ему пришло в голову, что для человека, так враждебно относящемуся к людскому любопытству, как относился он, он задает слишком много вопросов. Он и раньше замечал, бывало, что единственная цель, которую обычно ставят перед собой взрослые в разговоре с детьми, всегда заключается в том, чтобы что-то у тех выспросить и выпытать. Это вульгарно и на редкость не прилично. Хотя в его случае вульгарный допрос был вызван лишь тем глубоким интересом, который вызвала у него эта девочка. Нет, интерес — это неудачное слово. Тут было нечто большее, чем просто интерес.
Впрочем, аббат де Кольбер твердо решил, что продолжение допроса будет с его стороны неприличным поступком и проявлением дурных манер. Хватит. Она и так же, как могла, удовлетворила его любопытство. Причем очень мило и вежливо. Теперь он должен удовлетворить ее любопытство, если таковое имеется.
— Когда я был маленьким мальчиком, — сказал он, — наверно, чуть моложе, чем ты сейчас, у меня было одно необычайно счастливое Рождество. Вообще-то я всегда счастливо справляю Рождество, но тот праздник был особенно хорош. Моя мать, отец, братья и я жили в большом и старом доме на опушке соснового леса, а в лесу этом была небольшая деревня с маленькой церковью и на каждый Сочельник вся наша семья ходила в ту церковь через лес, чтобы присутствовать на полуночной мессе. В тот Сочельник мне в первый раз в жизни было позволено идти ночью вместе с остальными. До тех пор меня не пускали, ибо мама считала, что я еще слишком мал. Помню, шел снег и отец нес меня на своей спине. Господи, какую радость, какой восторг я испытал, прокатившись на его спине! Братья несли фонари, которые отбрасывали причудливый свет на снег. Как хорошо было тогда в лесу! Над нашими головами светили звезды, пробиваясь сквозь толстые от снежных шапок ветви деревьев. Издали доносился колокольный звон.
Аббат чуть помолчал, припоминая, а потом продолжил:
— В церкви, когда мы появлялись, собралась уже почти вся деревня, но для нас оставили местечко около елки. На протяжении всей службы я любовался ею и украшавшими ее зажженными свечами. Меня тогда просто переполняло чувство счастья и восторга. После службы старик кюре дал мне в руки зажженную свечку с елки. Мне, потому что я был самый маленький из присутствовавших в церкви и потому что я впервые был на полуночной мессе.
Стелла внимательно слушала.
— Я зажег свечку для каждой души нашего прихода, мадам, — сказал старик кюре моей матери. — Сто пятьдесят душ зажглись любовью к Господу. А те, которые не зажглись, тем хуже для них.
Потом он посмотрел на меня.
— Отнеси эту свечку домой, сын мой, и не дай ей погибнуть.
Аббат вздохнул и продолжил рассказ снова от первого лица:
— Я был еще слишком мал, чтобы понять смысл этих слов, но я решил, что он имел в виду не «погибнуть», а «потухнуть». На пути домой я не позволил отцу вновь взять меня себе на спину. Я ужасно устал, мои ноги ныли, но я шел сам, потому что был уверен, что чем дальше от земли, тем сильнее ветер, который мог задуть свечу. Я шел всю дорогу за отцом, и его спина заслоняла свечку от ветра. Я шел по следам отца, словно паж, который ступал по следам доброго короля Венселаса.
— И свечка не потухла? — пылко спросила Стелла.
— Нет, в ту ночь не потухла. — Он помолчал, но правда давила на него, и он добавил: — Она потухла позже.
— Но ее снова зажгли?
Перед мысленным взором аббата словно скользнула тень пролетевшего над озером лебедя и отражение его крыльев в неподвижной воде.
— Да, ее зажгли снова.
— Расскажите мне побольше о том времени, когда вы были маленьким мальчиком, — приказала Стелла твердым голосом. — Сэр, — добавила она виновато, как всегда чуть запоздав.
Аббат рассмеялся, оглянулся на ее раскрасневшееся личико. Ему вдруг вспомнились тысячи счастливых мгновений детства, которые, казалось, были позабыты навсегда. Ему захотелось побольше рассказать о них этому эльфу. Его знакомые из числа паствы были бы несказанно изумлены смехом аббата де Кольбера. Они были уверены в том, что их священник вообще не знает, что такое смех.
