По инерции он заглянул в шкафчик Таты и увидел на верхней полочке завёрнутый в газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его и развернул. В пакете лежали три цветных фотографии с новогоднего утренника. Тата стояла под ёлкой с большим медведем в руках. Ёлка была украшена разнокалиберными шарами и большими звёздами из фольги, но без гирлянд, мишуры, дождика – казённая, неживая, зря погубленная ёлка. Медведя Служкин видел и раньше. Медведь сидел в группе на верхушке стеллажа. Играть с ним не разрешалось, с ним можно было только фотографироваться. Тата неловко прижимала к себе медведя, словно бы отпрянувшего от неё, и испуганно глядела в объектив. На ней было надето незнакомое мешковатое платье Снежинки, которое совершенно не смотрелось с красными туфельками и бантом.
Служкин долго рассматривал фотографию, потом подошёл к Андрюше и присел. Лена в это время натягивала Андрюше валенок.
– Андрюха, а чьё это платье на Татке? – спросил Служкин.
– Это Машки Шветловой.
– А почему Тате надели это платье?
– Вошпитательница шкажала, што у неё коштюм плохой.
Служкин вышел на крыльцо садика и закурил. Был вечер. Небо за домами смущённо розовело, и в нём висела зеленоватая, как незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки и веранды на площадках среди высоких сугробов казались уютным заповедным городом гномов. Вдали в сизой мгле сочно багровел рубин светофора. У школы, где на катке сновала детвора, искрился целый куст взвизгов и криков.
Сзади на крыльцо вышли Андрюша и Лена, волочившая санки.
– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула из кармана его пуховика фотографии и посмотрела снова. – Платье, конечно, плохо сидит – велико… – словно оправдываясь, сказала Лена.
Служкин пожал плечами и неохотно пояснил:
– Тата в красном костюме хотела быть на утреннике, а не в платье.
– Ну, это же мелочь – костюмчик… – примирительно сказала Лена.
– Мелочь, – согласился Служкин. – Но именно мелочи глубже всего задевают. Так вроде уже со всех сторон корой зарос, и вдруг – бац… По такой мелочи и чувствуешь, что ребёнок твой – это как душа без оболочки. Просто, Лен, ошпаривает понимание того, как дети беззащитны и в то же время – такая несправедливость! – уже отдельные от нас существа…
– Они с самого начала от нас отдельные, – грустно улыбнулась Лена. – Андрюша, садись в санки… Если бы ты, Витя, сам родил да возился с ребёнком, убирал, кормил, пелёнки стирал, то не расстраивался бы так по мелочам, проще относился.
– Я возился, стирал, – вяло ответил Служкин.
– Всё-таки красный костюмчик – не для Нового года. – Лена мягко коснулась руки Служкина. – Надо было, Витя, надеть ей белое платье. Мало ли чего ей хотелось. Балуешь ты её.
– Да я не балую… У меня ощущение страшной вины перед ней…
– Какой вины, ты чего?
– Ну как какой?.. Папаша я никудышный, семьи толком нет… Если Тата сейчас семейной любви не увидит, она в будущем себе всю судьбу покривит. А все мои отношения с Надей только и держатся на том, что у нас дочь. Вырастет Тата и поймёт, что из-за неё у родителей жизнь не в ту сторону пошла, – и каково ей будет жить с этой виной, в которой она-то и не виновата? Каково ей будет, если она поймёт, что родилась нежданная, нежеланная, по залёту, по нашей ошибке? Что она о нас думать будет и о себе самой?.. Извини, Лен, что я тебе всё это говорю. Ты ведь поймёшь меня, да? Ведь день твоей свадьбы и день рождения Андрюши нетрудно сопоставить…
Лена тяжело молчала. Она была одета в длинную недорогую шубу, в валенки, на руках – расшитые бисером рукавички. В овале тёплого толстого капора её лицо, чуть румяное от мороза, казалось иконописным ликом, но всё равно оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился в санках, усаживаясь поудобнее.
– А тебе, Витя, не хотелось бы начать всё сначала? – негромко вдруг спросила Лена. Служкин помолчал.
– Этот вопрос нельзя задавать, – сказал он. – И думать об этом тоже нельзя. Желать начать всё сначала – это желать исчезновения нашим детям.
– Ну… не детям… хотя бы ошибки исправить…
– Мы никогда не ошибаемся, если рассчитываем на человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, лишь когда рассчитываем на порядочность. Что значит «исправить свои ошибки»? Изжить в себе веру в людей?.. Самые большие наши ошибки – это самые большие наши победы.
– Ты всегда думал в таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.
– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю в самом узком масштабе – только человек. Я, Лена, стараюсь думать лишь о том, что рядом, – как получается, конечно. И стараюсь вообще не думать о том, чтобы всё начать сначала.
– Наверное, ты прав, – кивнула Лена. – Я тоже чувствую, что это плохо – когда желаешь вернуться обратно и жить заново… И всё равно иногда очень хочется начать всё сначала.
