— Возвращаться пора, снег скоро пойдет, — вносит нотку пессимизма флегматичный Старков. — Домой обратно трудная будет дорога.
— Вот закончим, старина, дня в три-четыре опробование и пойдем, — успокаиваю я его.
Вечером весь обвешанный чирками бодро подходит к палатке Иван. Из чирков получается великолепный ужин.
Расписываемся на плите песчаника, поставленной на ребро, толстым строительным карандашом, указываем название партии, дату и номер взятой пробы. Пусть геологи других экспедиций знают, до какого места мы дошли.
Ранние заморозки раскрасили склоны гор желтыми, бордовыми, ярко-красными пятнами. Пожелтевшие тополя роняют листья в прозрачные воды речек и ручьев.
— Пора нам искать экспедицию. Как пойдем, Гаврила? — спрашиваю я нашего проводника.
— Кругом можно, ладно будет, тропа хорошая. Три-четыре дня надо идти… Прямая дорога есть на Индигирку, плохая дорога. Капчагай[5]. Один день перехода на лошадях. Только через речку Собачью часто ходить надо. Куцаган[6] река. Валун большой, камень большой. Прыгать, как собакам, надо. Лучше, однако, кругом идти, лошади целые будут.
Зная по опыту манеру проводников якутов преувеличивать трудности дороги, решительно требую:
— Пойдем, Гаврила, прямым путем, по Собачьей реке.
По пути ведем опробование. К вечеру останавливаемся у маленькой заросшей речки, названной Поперечной. Долина ее размывает контактную пологую зону, самую перспективную.
Мои спутники уже настроились поскорее вернуться к месту весновки.
— Здесь переночуем, день-два поработаем на этой речке и пойдем дальше, — решаю я.
Неохотно они сбрасывают вьюки на землю.
На следующий день, усталые и недовольные результатами опробования, идем мы с Чистых вверх по долине Поперечной.
«Геологические условия для образования россыпи благоприятные, а в пробах — одни ничтожные значки», — недоумеваю, я, упорно шагая вперед.
Мы отошли от палатки километров на десять.
— Пора возвращаться, — предлагает Чистых.
— Дойдем до того ручья, Ваня, возьмем в его устье пробу и вернемся.
Вот мы у ручья.
— Да здесь, паря, поту прольешь, пока — расчистишь место, чтобы взять пробу, — ворчит Иван.
Стиснув зубы, он бьет острым концом гребка по твердой глине.
Минут через пять я слышу:
— Иннокентий Иванович, спай!
Чистых осторожно, с лотком, наполненным до краев породой, сползает с террасы к воде и, присев на корточки, начинает промывать. Вдруг его обросшее лицо выражает удивление. Он вскакивает на ноги.
— Смотрите, какие желтые тараканы!
На дне лотка среди черного шлиха вертятся несколько продолговатых крупных золотин, удивительно похожих на желтых тараканов.
Забыв про усталость и позднее время, мы опробуем ручей Широкий и идем дальше к его истокам.
Как охотники-соболятники, шаг за шагом двигаемся по золотым следам — и открываем богатое месторождение.
Темнеет, пора возвращаться.
Вернувшись к палаткам, сидим после ужина у костра, покуриваем и мечтаем. За лето мы нашли несколько промышленных объектов.
— Что-то здесь будет года через два-три?
— Что будет? А вот что будет: придут за нами разведчики, горняки, строители. Дорожники проведут дорогу. Загремят взрывы. Экскаваторы и бульдозеры вздыбят землю, разворотят скалы. Вырастут поселки и расцветет тайга. А мы, геологи, будем продолжать свой путь дальше на Север: на Яну, за Полярный круг, вдоль Ледовитого океана, в далекую Чукотку, по Верхоянскому хребту. Много еще мест, где нужно поработать нашему брату геологу-разведчику!
Иван строит планы на будущее:
— Останусь, пожалуй, я здесь, на Индигирке, в экспедиции работать. Уж больно металл добрый и места подходящие. Лес для строительства есть, рыба и дичь… Да и заработки будут немалые.
— Что же, таких опытных опробщиков, как ты, с руками и ногами возьмут.
Забравшись в свой полог, я плотно запахиваю и завязываю вход, чтобы ни один комар не мог пробраться, и укладываюсь спать. Не спится.
«Теперь окончательно подтвердилось: металлоносная зона тянется по левому берегу реки, — думаю я. — Надо скорее связаться с экспедицией, чтобы направили сюда геолого-поисковые партии. А в сентябре еще до снега вернусь на Колыму…»
Утром медленно поднимаемся к водоразделу по Пологому увалу, заросшему редкими лиственницами и кустами стланика.
Начинает моросить дождь. Мелкая щебенка скользит под ногами. Хлюпает мокрый ягель. Куропатки веером разлетаются из-под копыт лошадей.
С водораздела открылась бескрайняя гористая страна с цепями белоголовых гольцов.
Лошади, приседая на задние ноги, начинают осторожно спускаться в широкую долину.
Первые же пробы, взятые здесь, обрадовали нас.
— Хорошие пробы, — ухмыляется Иван, рассматривая желтые пластинки металла в лотке.
Но следующие пробы нагоняют на нас уныние: они безнадежно пусты.
Дождь уже не моросит. Он теперь крупный, холодный. Порывисто задувает ветер.
— Однако плохо! Торопиться надо. Вода большая в реке будет, — тревожится Гаврила, посматривая на быстро прибывающую воду и низкие «свинцовые тучи.
Его тревога передается и мне. Бросив работу, мы поспешно двигаемся по реке Собачьей.