Казарма эта представляет из себя одно большое помещение для личного состава и дальше, по коридору, пять-шесть комнат поменьше, где в советские годы располагался кабинет командира, канцелярия, вещевой склад, сушилка и т. д. Вот в большом-то помещении и расположился княжевский клуб. Там был сделан ремонт, возведена сцена и расставлены лавочки для зрителей. А остальные помещения распределили под «художестивенно-воспитательные» и «духовные» нужды: молебную комнату, мастерскую художников, склад, сушилку, библиотеку, комнату для просмотра телевизора и даже… кухню!
Надо ли говорить, сколь привлекательным местом для всякого зэка является такой клуб! Особенно зимой, когда и на промке, и в бараке ветер свищет как на улице, а здесь – сравнительно тепло, тихо и спокойно. Поэтому, став хозяином такого богатства, я тут же приобрёл на зоне статус и авторитет, вожделенный для многих и многих. И защищать этот статус порой приходилось не шутя, на грани серьёзных столкновений.
Но сейчас речь не о том.
В клубе моём «творческий коллектив» оказался сплошь женским.
Я помню их всех по именам. Юля Звонцева, художница, Яна Маньжова – массовик-затейник, Света Горячёва, – библиотекарь, Оксана Михайлова – уборщица, «Кузя»-Кузнецова, заведующая ПВР, «помещением для воспитательной работы». Мне кажется, они были мне благодарны уже за то, что я, по годам годный им в отцы, как мог, защищал их от множества лагерных проблем, но главное – не рассматривал их как женщин, в половом смысле этого слова.
Света Горячёва, матерщинница и драчунья, но, по сути, девочка добрая и сердобольная, привечавшая в своей маленькой библиотеке сирых и убогих, больных и отверженных. Села по 158-й статье, воровала в супермаркетах дорогую парфюмерию, чтобы добыть деньги на дозу.
Юля Звонцева – высокая, статная девица, когда-то бывшая небезуспешной фотомоделью, а потом «сторчавшаяся», сгоревшая «на игле», увядшая, но сохранившая следы былой стати и красоты. «Побегушница» с красной полосой, ходившая каждый час отмечаться в дежурку, безнадёжно больная (ВИЧ, иммунитет почти на нуле), но при этом жадно и бесстыдно допивавшая оставшиеся ей капли жизни – пусть на зоне, пусть в неволе, но всё же, всё же, всё же…
Именно на ней я увидел поразительный тюремный наряд: «положняковый» зимний «фофан» – то есть казённый ватник с непременными серыми полосами на плечах, и… с меховым лисьим воротником!
Секрет этого невообразимого, на первый взгляд, сочетания прост: на промзоне работала «швейка», то есть швейная мастерская, и там за деньги можно было пошить всё, что угодно, хоть бальное платье. А Звонцева, будучи неплохой художницей, писала для начальства картины, маленько постукивала операм и поэтому имела возможность позволить себе такую роскошь…
Внутренние отношения в женском отряде иногда бывают даже жёстче, чем в мужском, поэтому время от времени мне приходилось разнимать Звонцеву и Яну Маньжову – маленькую, гибкую квартирую воровку, в свои 32 года «накопившую» аж 15 судимостей, 12 лет условных сроков, и это не считая того, что трижды она заезжала в Княжево на вполне реальную отсидку. Помню, однажды, когда они схлестнулись в очередной раз, Яна схватила оказавшийся под рукой остро заточенный карандаш и сказала Звонцевой тихо и зло: «
Яна родилась и выросла во вполне успешной, интеллигентной питерской семье, где по старой традиции под одной крышей мирно жили-поживали три поколения. Кормильцем был отец, и с его-то смертью всё и развалилось. Не помню деталей, да и хорошо, что не помню, уж больно грустная эта история. В общем, в итоге осталась Яна одна, «подсела на герыч», да вдобавок обнаружила в себе недюжинный криминальный талант. «
Неисповедимы пути Господни! За десять лет, что она просидела на игле, Яна не подхватила ни гепатита, ни СПИДа, ни другой какой заразы. Отсиживая третью ходку в Княжево, безумно влюбилась в молодого, 24-летнего зэка, больного, как и большинство из них, целым букетом наркоманских болячек. Как-то в откровенной беседе я сказал ей: «
