Кури Лейман, правивший длинным веслом, смерил своими светлыми, как вода, глазами, которые оттенялись густыми, темными бровями, стоявшего подле него Вазера. Но эти всегда спокойные, умные, проницательные глаза ярко горели теперь.
– Отчего, господин Вазер, власть имущие в Цюрихе не посылают нас в Вальтеллину против иезуитов и испанцев?.. Что же это, они совсем, видно, духом пали?
– Замолчи ты, ради бога! – испуганно вскрикнул отец, сидевший у руля, и взмахнул правой рукой, словно желая заткнуть сыну рот и предупредить его дальнейшие дерзкие слова. Но тотчас овладел собою и прибавил с кротостью, мало шедшей к его облику: – Мудрые правители наши что-нибудь уж наверняка придумают на благо народа…
Но Кури беззаботно продолжал:
– Вы больше нашего знаете, господин Вазер. Ведь я всего лишь недели две тому назад возил вас в Рапперсвилль с вашим дорожным мешком… Вы говорили мне, что хотите побродить немного в горах. Я поклясться готов, что вы были у Георга Енача! Вы его видели? Ведь Георгу, я уверен, такими штуками очки втирать нельзя… У вас такой грустный вид, господин Вазер. С ним что-то случилось? Несчастье или…
– Он жив, – сдержанно ответил Вазер, тоном ответа явно давая понять, что больше он ничего не скажет.
– Ну, если он жив, тогда, помяните мое слово, прежде чем я изношу свои сапоги… – Кури очень берег свои сапоги и надевал их, лишь когда они подъезжали к Цюриху, в лодке же они красовались всегда на лавке. – Прежде чем я изношу свои сапоги, – повторил он, – Енач расправится с Помпеусом Планта. На то он и Георг Енач. Жаль только дочки Планта, да и Георгу нелегко будет.
Вазер не решался сознаться даже себе самому, какое тягостное впечатление произвели на него эти сказанные во всеуслышание слова. Отец Кури хотел было осадить сына резким замечанием, но взгляд его случайно упал на небольшую пристань недалеко от деревушки Кюснах, под высокими ореховыми деревьями. Между крутыми обрывами, покрытыми бузиновыми кустами и пнями, сбегал в озеро тихий прозрачный ручей, но его глубоко выдолбленное русло ясно говорило о том, каким стремительным и буйным он бывает в вешние дни. Из-за деревьев на высоком берегу светлела усадьба. Маленький мальчик в шляпе с пером и при сабле на боку нетерпеливо топал ножкой на пристани. Почтенного вида наставник, по-видимому, увещевал его и унимал его пыл.
– Эй, эй, Лейман, я в город хочу! – кричал мальчик, а наставник его махал лодочнику носовым платком.
Но старый Лейман, не дожидаясь зова и знаков, уже направил судно к пристани.
Через несколько минут живой, вертлявый мальчик уже сидел на судне на почетном месте между своими наставниками и Вазером и пачкал своими ножками, не достигавшими дна лодки, брюки своего молодого соседа. Воспитатель его, Денцлер, тотчас завязал с Вазером разговор полушепотом. И хотя Вазер очень кратко и сдержанно рассказывал о пережитом и еще менее распространялся о своей роли в событиях, Денцлер, однако, долго ахал и ужасался опасностям, которым подвергался его собеседник. Затем он перевел разговор на себя, но о своих делах заговорил почему-то по-латыни.
– Никогда не решился бы я взять на себя такую трудную задачу, – сказал он. – Воспитанник мой при всех своих недюжинных способностях отчаянный головорез, и мне бывает порой очень трудно сладить с ним. Но меня прельстило обещание полковника Шмидта, что если я справлюсь с возложенной на меня задачей, то позднее я буду сопровождать его пасынка по всей Европе. Мы объедем все германские земли, Италию, Францию и, подобно Цезарю, доберемся и до Англии…
– Да-да, мы поедем вдвоем! – воскликнул мальчуган, видимо угадавший, о чем идет речь. – Но раньше он должен научить меня всем языкам, для того чтобы я мог командовать на всех языках.
– А кем же ты хочешь быть, Рудольф? – спросил Вазер.
– Генералом! – ответил мальчуган, не задумываясь, и соскочил со скамьи.
Лодка причалила к пристани.
Вскоре Вазер опять занялся своим обычным делом и по-прежнему изо дня в день сидел за письменным столом в городской ратуше. Но государственные и юридические бумаги уже не были для него только бездушными формулами, не одними только рассудочными упражнениями. После того как ему привелось заглянуть в лицо страшной действительности, он понял, что от этих формул зависят блага и бедствия народа.
Слухи о пребывании Вазера в Граубюндене во время ужасного убийства, облетевшие скоро все протестантские города, значительно способствовали увеличению его популярности на родине. И в одно воскресенье, когда он сидел в церкви на своем обычном месте позади бургомистра, он услышал из уст пастора неожиданную похвалу своей скромности, причем глаза всех присутствующих сочувственно остановились на нем.
