– Господин поручик, а вы знаете, как пишется история? Она пишется без огня, без увлечения и без сознания долга… Но слава о великих и патриотических подвигах не умирает в народе даже в тех случаях, когда коварные историки считают почему-либо нужным умалчивать о них. Слава эта передается из края в край, из уст в уста, и из этих устных сказаний о наших героях вы легко можете сложить никому не ведомую, но одну из значительнейших страниц истории Граубюндена… В двадцатых годах, когда в нашей стране господствовала благородная демократия, она совершила великое дело, которое, конечно, увековечено будет историей. Франция тогда колебалась между протестантской и католической политикой и не решалась мужественно стать ни на сторону католиков, ни на сторону протестантов. Собравшиеся в Давосе наши народные представители решили положить конец двойственной политике. К французскому посланнику – это был Геффье, находившийся тогда в Мейнфельте, – послан был делегатом простой пастор, один, с предложением высказаться определенно за ту или другую партию или тотчас же убраться восвояси. И этот отважный республиканец был не кто иной, как Лоренц Фауш, который сейчас стоит перед вами. Но надо было видеть, с какой яростью этот француз сорвал с него шляпу и затоптал ее ногами! «Как? – закричал он. – Ко мне надо было послать Планта или Салиса, а не…»
Тут Лоренц Фауш замолк и стал припоминать слово французского посланника.
– «А не винный мех…» Так закончился исторический диалог! – прозвучал с порога сильный, звонкий голос, и высокая, могучая фигура заполнила собою вход в комнату.
Кондитер изумленно обернулся и увидел перед собою статного человека в военном мундире с властным, мужественным лицом.
– Неужели он так сказал, Георг? – спросил оторопевший Лоренц Фауш, стараясь овладеть собою.
Не отвечая ему, гость, звякая оружием, прошел в глубь узкой длинной комнаты, отвязал саблю, снял шляпу и перчатки, бросил их на пустой стул и резким, шумным движением опустился на другой стул.
Менее всего ждал сегодня Фауш этого гостя. От его внимания не ускользнуло усталое, скорбное выражение его лица, так странно противоречившее с веселой шуткой, брошенной с порога. Он еще раз озабоченно вгляделся в лицо гостя и осторожно прикрыл дверь.
В узкой комнате стояла теперь полумгла, лишь в высокое круглое окошко над дверью проникал красноватый, пронизанный золотистыми пылинками свет, игравший радугой в тонких гранях хрустальных кубков и быстрыми искорками вспыхивавший в алом вине, которое Лоренц поставил перед погруженным в свои думы Еначем. Он долго молчал, опустив голову на руки. Фауш стоял перед ним, упираясь ладонями о блестящий мраморный стол, и тихо ждал.
Наконец из груди гостя вырвался тяжкий вздох.
– Я человек несчастья, – проговорил он и вдруг выпрямился вызывающим движением, словно безнадежные слова пробудили его от гнетущего сна и уязвили его гордость. Он остановил на Фауше свой мрачный взгляд, в котором светилась, однако, сдерживаемая ласка, и заговорил: – Ты, вероятно, дивишься, Фауш, тому, что я очутился вдруг в Венеции. Ты полагал, что мне надолго еще хватит дела в Далмации. Но мне удалось расправиться с ними гораздо скорее и легче, чем я предполагал. Далматские разбойники разбиты наголову… Я оправдал доверие республики Сан-Марко. Это была нелегкая штука. Горная война для меня дело привычное, но если бы я не нашел среди них предателей и не сумел посеять меж ними раздор всякими хитростями и обманом, я и сейчас еще торчал бы в Заре, перед их горными громадами. Я и добычу порядочную привез с собой, в ней и твоя доля, Лоренц. Я не был бы Еначем, если бы забыл, что ты из своего скромного наследства вооружил меня и купил мне первого боевого коня.
– Благодарность столь же прекрасная, сколь и редкая драгоценность, – ответил Фауш. – Но чем же вы удручены, капитан Енач, раз вы вернулись со славой и добычей?
