Енач еще раз пробежал глазами бумагу и подписал свое имя.
Душа его полна была тайного страха перед этим новым серьезным делом, вставшим перед ним, как вызванный заклинанием князь тьмы, который может его спасти или погубить.
Лукреция успела уже прочитать набросанные им строки и быстро уловила практическую суть поручения. Ей казалось теперь, что речь идет о решительном, тщательно взвешенном и, быть может, бескровном деле, и с этой задачей, говорила она себе, ей, конечно, легче будет справиться, чем с какой-нибудь сложной, запутанной интригой.
В ту минуту, когда Енач, свернув доверенность в трубку, передал ее Лукреции, в дверях показался седой кастелян, не пощадивший своих старых ног, чтобы скорее вернуться домой, и полковник велел ему подать к крыльцу его лошадь.
– Этого медведя возьми с собой, Лукреция. Это верный слуга, и лапы его все еще опасны, – мягко сказал он и, выскочив из-за стола, подошел с Лукрецией к открытому окну.
Он медлил уходить.
– Туман поредел, – сказал он. – Когда ты могла бы выехать?
– На рассвете, – ответила Лукреция. – Ты услышишь обо мне от Панкратия. Ты теперь большой человек, Георг, и вот – монахи и женщины бегают по твоим поручениям.
На глазах ее выступили слезы.
В этих насмешливо-капризных, грустных словах он опять узнал прежнюю Лукрецию, подругу детских лет. Опять она стояла подле него, но в полном расцвете молодости и красоты, благоухающая свежестью родных гор. Ночной ветерок шевелил маленькие кудряшки на ее висках, выбившиеся из толстых темных кос, обвивавших ее голову, и ярко блестевшие глаза смотрели на него открыто и смело.
Старые воспоминания волной прихлынули к его сердцу. Он не сумел побороть своего волнения и привлек ее к себе.
– Мне кажется, только вчера мы с тобою играли вот там, – тихо проговорил он и указал ей на шелестевшие деревья старого сада.
Она вздрогнула – перед ней выросла вдруг фигура покойного отца, она отвернулась от Георга и выглянула в окно.
– Что это за огни там, на Гейнценберге. Похоронная процессия? – спросила она, указывая на другую сторону Рейна.
Енач вгляделся в мглу.
– Это факелы, освещающие путь герцогу, – он уезжает в Кур, – ответил он, еще раз заглянул в ее влажные глаза, быстро поцеловал ее руку и вышел из комнаты.
Герцог Роган поселился в Куре в большом красивом доме доктора Фортуната Шпрехера. Ученый граубюнденец с радостью предоставил в его распоряжение свой дом. Он всегда лелеял мечту о близком знакомстве с выдающимися благородными историческими личностями, которые мог бы использовать для своего ученого труда.
Не успел герцог устроиться с относительным комфортом, правда, возможным в республиканской и демократической горной стране, как после нескольких хмурых ветреных дней посыпал густой снег. Наступила ранняя зима, и белый покров лежал на старом городе вплоть до начала марта, когда его опять смел теплый фен и растопило весеннее солнце.
Зиму герцог провел в вынужденной праздности. Он отделен был от своей армии непроходимыми снегами. Переговоры его с французским двором тоже не подвигались вперед. Если бы не заботы, тяготившие его, и сомнения, тайно мучившие его, он не мог бы пожаловаться на свое пребывание в Куре среди своих умных, предупредительных и деликатных единоверцев.
С доктором Шпрехером, который чувствовал себя чрезвычайно польщенным пребыванием герцога в его доме, он вел по вечерам долгие беседы о политике, о развитии мировых событий, рассказывал, по просьбе доктора, свою биографию, которую ученый летописец записывал с его слов. Труд этот, согласно желанию герцога, предназначался для герцогини, все еще находившейся в Венеции, и для дочери Рогана, хотя доктор и предпочитал в душе напечатать его и для вящей славы герцога, и для своей собственной славы.
Адъютант герцога, молодой Вертмиллер, развлекался по-иному. Он бывал во всех кругах общества маленького городка.
Его принимали и в епископском дворце, и видали его также в подозрительных кабачках, где его всегда шумно встречали и еще радостнее провожали. Он умел пошутить, зло раззадорить, расшевелить самых флегматичных обывателей и выудить из замкнутых обычно уст замечания или признания, в которых эти люди потом долго и горько раскаивались. Герцога, которому он служил с неизменной беззаветной преданностью, он постоянно тревожил всякими предупреждениями и неприятными сообщениями. Казалось, что он задался целью не давать ему ни минуты покоя.
Енач каждый день навещал герцога, гнал от него всякие опасения, предупреждал малейшие его желания, успокаивал его, ободрял его и своей светлой уверенностью и убедительными словами рассеивал все его тревоги. Но именно его, Енача, Вертмиллер и подозревал больше всех в каких-то тайных кознях и интригах. Он неустанно следил за ним и выходил из себя, когда герцог с улыбкой пропускал мимо ушей его предупреждения. Он объяснял подозрительность своего адъютанта, с одной стороны, ревностью, а с другой – естественной антипатией этих двух резко противоположных друг другу темпераментов.
