– Вы, конечно, удивляетесь, Лукреция, тому, что я решился войти в дом вашего отца. Но я знаю, вы не допускаете мысли, что я пришел смущать вас желаниями, которые я таю в моем сердце. В противном случае вы не впустили бы меня в замок Ридберг. И, однако, я пришел просить вас о чем-то, о большой услуге, которую вы окажете мне, если вы так же любите нашу родину, как я полагаю, и как я сам люблю ее. Я предлагаю вам заместить меня в ответственном деле. Я заключаю союз с Испанией. В этом наше единственное спасение. Ришелье предает нас, и герцог – игрушка в его руках, ширма, за которой прячется этот бессовестный интриган. Но кто завяжет спасительный узел? Я сам уехать отсюда не могу. Мой отъезд может пробудить в народе опасения смутно сознаваемой уже опасности. И, кроме того, я должен усыплять внимание герцога, которого я удержу здесь в качестве заложника, знаками моей преданности. Вы изумлены тем, что я, враг Испании, прибегаю к этому яду. Не изумляйтесь. Если я не поставлю крест над моим прошлым и не порву с прежним Еначем, то не смогу спасти мою родину и Граубюнден погибнет. Сербеллони ждет меня или человека, которому я доверяю как самому себе, если у меня есть, как сказал он, такой человек. Я доверяю только вам.
Лукреция вопросительно смотрела на освещенное огнем знакомое ей дорогое лицо и прочла на нем напряженную решимость и почти торжественную серьезность.
– Вы знаете, Енач, к какой партии принадлежал мой отец, и как и за что он погиб, – заговорила она. – Вы знаете, как я верила в него и как я любила его. И я никогда не могла сродниться с какой-либо мыслью, которой он не разделял. И, несмотря на всю прямо отеческую заботливость герцога обо мне, блага, которые Франция сулила моей родине, никогда меня не трогали и не радовали. Но между вами и Испанией лежат давние ваши кровавые проступки. Герцогу же, Георг, вы обязаны жизнью и славой. Он оказал вам безграничное доверие, и вы знаете, как искренне он желает добра нашей родине. Неужели вы разлюбили его? Неужели вы можете, я хочу верить, хотя бы во имя нашей родины, принимать помощь то из одних, то из других рук и без риска, как змея, менять свою оболочку?..
– Что тебе до герцога, Лукреция? – воскликнул он. – Какое тебе дело до него? Неужели ты можешь еще болеть душой о других после того что ты выстрадала, после того горя, что я причинил тебе? Погляди кругом. По всей нашей стране развалины, пожарища. Неужели здесь никогда не восстановлен будет мир, ни свобода, ни закон? Герцог не может избавить нас от ига рабства. Он никогда не решится запятнать своего безупречного имени каким-либо смелым и рискованным шагом. Ты видишь, Лукреция, какие мы все, рожденные в этих гражданских войнах, отчаянные, грешные и несчастные люди. Брат убивает брата, между двумя людьми, любящими друг друга, алеет пролитая кровь. Лукреция, мы не имеем права быть мельче нашей участи. Я стою у руля и веду ладью Граубюндена меж опасных скал, и руки мои давно уже в крови. Возьми весло и помоги мне. Не сомневайся во мне теперь, помоги мне, Лукреция! – убеждал он ее.
– Что же я должна сделать? – сказала она, и глаза ее загорелись решимостью.
– Поезжай в Милан, – быстро ответил он. – Там ты найдешь отца Панкратия, который приведет тебя к герцогу Сербеллони. Он знает, кто ты. Переговори с ним об условиях, которые я письменно изложу тебе. Если тебе надо будет что-нибудь сообщить мне, передай это через отца Панкратия. На него ты можешь положиться.
– Это серьезно? – изумленно спросила она. – Ты меня посылаешь с таким поручением? Но что я понимаю в политике?
– Я прошу тебя сделать только то, что ты можешь сделать, – ободряюще сказал он. – Ты одна можешь сохранить мою тайну, и я знаю, ты будешь защищать ее своей жизнью и ни на йоту не отступишь от моих условий. Во всем остальном можешь пользоваться советами умного Панкратия. Дай мне чернила и перо. Я напишу, что именно ты должна отстаивать.
Лукреция встала, подошла к выложенной ореховым деревом стене, подле которой стоял окованный железом письменный стол, и подняла крышку с художественной резьбой. Полковник сел за стол и взялся за перо. Лукреция смотрела через его плечо на строки, которые он быстро выводил.
«Сим доверяю донне Лукреции Планта вести вместо меня с герцогом Сербеллони переговоры о возможном союзе Граубюндена с Испанией на следующих условиях.
Губернатор Сербеллони стянет к крепости Фуэнте, у входа в Вальтеллину, армию численностью не менее чем в десять тысяч человек.
Он договаривается с австрийским правительством о том, чтобы такая же армия двинута была к граубюнденской северной границе у Финстермюнца и Люциенштейга.
Командующие обеими армиями подчиняются только полковнику Еначу и без его письменных приказов не переступают границ Граубюндена.
Полковник Енач обязуется не позже, как до истечения одного года со дня заключения договора, удалить из пределов Граубюндена все французские войска.
Испания, со своей стороны, обязуется признать полную независимость трех кантонов Граубюндена и гарантировать им эту независимость в дальнейшем будущем».
