– Слушайте, дорогие мои соотечественники, и запомните мои слова, – начал он тихим и твердым голосом. – Сейчас зима за дверями. Возвращайтесь в свои деревни и ждите терпеливо весны. В начале марта, когда станут таять снега, тогда готовьтесь и вооружайтесь. Я созову вас всех в Кур. О дне сбора будет вам своевременно сообщено. И тогда мы именем Бога вновь восстановим свободу нашей родины.
Его выслушали в торжественном молчании. Когда он кончил, несколько минут еще царило глубокое безмолвие. Затем люди стали шепотом обмениваться впечатлениями о слышанном и лишь поздно ночью разбрелись по горным тропинкам в свои деревни и поселки.
Но полковника Енача уже не было среди них. Гулер увел его из толпы в гостиницу, в комнату, где все еще сидели офицеры, протянул ему лист бумаги и перо.
– Вот ваш договор… по-солдатски составлен, коротко и ясно… Если ты не отказываешься от своих слов, так изволь – подпиши…
Енач подошел к канделябру и прочитал:
– «Если причитающееся граубюнденским войскам жалованье не будет уплачено Францией в течение одного года, то я, нижеподписавшийся, отвечаю за всю сумму или недоплаченную часть ее всем моим движимым и недвижимым имуществом…»
Енач взял перо, зачеркнул слово «Францией» и подписал свое имя.
Доставив полковнику Еначу письмо, порученное отсутствовавшим духовником ее находчивости, сестра Перпетуя отправилась с корзиночкой в руке на другую сторону Рейна к больному старику, арендовавшему принадлежавшую монастырю усадьбу. Снабдив его всякими снадобьями и утешив его добрым словом, сестра Перпетуя, несмотря на поздний уже час и темноту, пошла обратно не мостом, а совсем уже темными, но хорошо знакомыми ей боковыми дорогами в ту сторону, где светились окна замка Ридберг.
Старый Лукка, ворча, открыл ей дверь и ввел ее в старомодную, без украшений, комнату, уютно освещенную пылавшим в камине огнем. Сестра Перпетуя, расправляя перед камином мокрое, влажное от ночной росы монастырское платье, принялась развлекать молчаливую Лукрецию.
Письмо отца Панкратия, о котором монахиня была очень высокого мнения, внезапное появление полковника Енача перед воротами монастырской обители, золотая монета, которую он дал маленькой босоногой девочке, вручившей ему письмо, волновали воображение благочестивой монахини. И почему-то она решила немедленно отправиться к Лукреции, хотя она и не понимала, зачем это делает, и подробно рассказать ей обо всех этих событиях.
Полковник, говорила она, бродил вокруг монастыря, как человек, терзаемый тяжкими угрызениями совести. И она будет славить Бога и ликовать, но нисколько не удивится, если в один прекрасный день совершится чудо и яростный враг католической веры вернется еретикам на посрамление в лоно единой святой церкви.
Лукреция ответила только своей обычной грустной улыбкой, и сестра горячо продолжала:
– Дочь моя, напрасно вы сомневаетесь в возможности обращения этого страшного грешника… Молите лучше Бога о том, чтобы невозможное совершилось… Потому что вы не можете ненавидеть этого человека, и ваша молитва о спасении его души будет особо угодна Богу и зачтена вам как тяжкая жертва. Конечно, молитва ваша еще скорее была бы услышана, если бы вы обратились с нею к Богу как невеста Христова, отрешившаяся тройным обетом от всяких светских воспоминаний…
Сестра Перпетуя в ожидании ответа стала мешать угли в камине. Но Лукреция молчала. Ах, она видела, что с тех пор, как Лукреция вернулась в дом своего отца, она все более и более отдалялась от мысли о пострижении. Она жила совершенно одна среди одичалой в это военное время челяди и разоренных войною крестьян, ежедневно приходивших к ней со своими жалобами. И это одиночество тоскливым гнетом лежало на ее душе.
Она постоянно видела перед собой старого мстительного Лукку, не дававшего тускнеть черному кресту на роковой стене, подле которой убит был Помпеус Планта, и тщательно хранившего в изъеденном червями дупле топор, который не уставал оттачивать. И Лукреция все больше уходила в себя и в гнетущие воспоминания, гасившие в ней каждый проблеск жизни. Она не в силах была перешагнуть через пропасть, отделявшую ее прошлое от настоящего. Она и не жила действительною жизнью, а жила воображением с своим покойным отцом. Она унаследовала много черт его характера и по внешности все больше и больше стала напоминать его. Та же великолепная внушительная фигура, та же гордая осанка. Дядя ее барон Рудольф умер в изгнании, и, кроме его мелочного ничтожного сына, у нее не было больше родных. В Куре жила еще двоюродная сестра ее матери, которую она навещала иногда. Но эта престарелая графиня Траверс после многих несчастий, выпавших на ее долю, совершенно окаменела и, хотя была еще ревностной католичкой, представляла собою лишь глухое эхо давно отзвучавшей жизни.
