– «Французские войска уходят из Вальтеллины и с прирейнских укреплений. Французские войска уходят из Граубюндена миролюбиво и в ближайшие дни. Герцог Генрих Роган, пэр Франции, генерал-лейтенант французской армии, остается нашим заложником в Куре вплоть до выполнения этих обязательств, в чем светлейший герцог ручается своим честным словом, даже в том случае, если это соглашение не встретит одобрения со стороны французского правительства». Вот. Мы не считаем себя вправе, герцог, напоминать вам о вашем расположении к Граубюндену, так как устраиваем теперь свою судьбу помимо вас. Но подумайте о том, что, не подписав этот договор, вы этим самым подвергнете страну, до сих пор считавшую вас своим ангелом-хранителем, в бесконечные кровавые бедствия.
Герцог не взял протянутого ему листа. Он отвернулся со слезами на глазах и дрожащим от гнева голосом сказал:
– Я видел на своем веку немало черной неблагодарности, но никогда еще никто не платил мне за доверие такой гнусной изменой, никто никогда еще не платил мне за усилие восстановить право слабых предательством и позором. Я не подпишу. Так глубоко унизить Францию и ее полководца я не могу.
Наступившую тишину нарушил громкий шум, ворвавшийся в открытые двери. Сквозь толпу, запрудившую лестницу, протиснулся широкоплечий рыжеволосый офицер, настойчиво спрашивавший генерала Енача.
– Вы зачем здесь? В чем дело? – резко бросил ему Енач.
– Мне нужны ваши распоряжения – ответил офицер. – Стрелки, которыми командует Каннет, не желают давать новой присяги. Они говорят, что вы продаете их испанским иезуитам, что они присягнули Франции и повинуются только герцогу.
Енач от ярости побледнел как полотно. Он вскинул голову и хриплым голосом бросил полковнику Галлусу:
– Двиньте против них мой полк! Перестрелять их всех! – И, повернувшись к герцогу, угрожающим, сдавленным голосом добавил: – Эта кровь ляжет на вас, герцог.
Герцог вздрогнул. В нем происходила тяжелая внутренняя борьба, которой он не в силах был скрыть. Наконец он взял дрожащей рукой лежавший на столе лист и пошел с ним в кабинет. Вертмиллер плотно прикрыл за ним дверь.
Енач, все еще бледный как смерть, обернулся к бургомистру.
– Наше дело в шляпе, – сказал он – надо дать покой герцогу Рогану. Удалите отсюда народ. Я отвечаю за то, что он подпишет. – И, обращаясь к полковнику Галлусу, все еще нерешительно ожидавшему у дверей, добавил: – Передайте Каннету, что стрелкам по поводу присяги беспокоиться нечего. Герцог заодно с правительством Трех союзов и в скором времени сам доведет об этом до сведения полка.
Через несколько минут, когда публика стала уже расходиться из приемной герцога, из кабинета вышел Вертмиллер с подписанным договором в руках.
– Кто среди вас представляет собою то, что в Граубюндене именуется законной властью? – язвительно спросил он и протянул бургомистру, выступившему вперед с серьезным деловым лицом, бумагу, заключавшую в себе судьбу Граубюндена.
При этом Вертмиллер не преминул, конечно, изобразить презрительную гримасу, на которую только его лицо и было способно.
Доктор Фортунат Шпрехер, учтиво провожавший в это время на лестнице несколько видных граждан города, едва успел посторониться перед быстро взбегавшим наверх молодым человеком в дорожной одежде. Узнав его, он удержал его за рукав и начал было в сокрушенных словах рассказывать ему о случившемся. Это был давно ожидаемый и только сейчас, в эти трагические минуты, прибывший из Парижа Приоло.
– Ради бога, не задерживайте меня, доктор! – воскликнул он. – Быть может, еще не поздно. Я должен сейчас же видеть герцога. Киавеннский договор подписан – французское правительство пошло на все уступки. Только не заключайте союза с Испанией! – И он побежал в комнаты герцога.
Енач, разговаривавший в это время с бургомистром, увидев промелькнувшее мимо растерянное лицо Приоло, сказал с горькой улыбкой:
– Кардинал воображал, что рок ему подвластен, но на этот раз рок зло подшутил над ним.
Бургомистр Майер ничего не ответил, только плотнее сжал обеими руками знаменательный для Граубюндена документ.
Час спустя в приемных покоях герцога было уже тихо и пусто. В первой от входа комнате оставался лишь один Енач. Он шагал из угла в угол и думал о неизбежных последствиях происшедших событий. Его беспокоила судьба его пленника, он не уходил в надежде вновь увидеть его недавно столь милое ему лицо. Он нисколько не сомневался в том, что герцог выполнит взятое им на себя обязательство, но он не сомневался также в том, что кардинал всей своей злобой обрушился теперь на Рогана, на это оружие из благородной тонкой стали, сломавшееся в его грубой руке, и герцогу не миновать мести Ришелье, если он рискнет переступить пределы Франции. Енач много бы отдал за уверенность, что он будет вне опасности. Но в каком месте земного шара он мог быть огражден от мести кардинала и в каком городе он не чувствовал бы себя одиноким изгнанником?..
Он долго и тщетно ждал – герцог не показывался. Наконец открылась дверь, и Вертмиллер, торопливо пряча письмо в карман, без поклона прошел мимо него.
