– Вертмиллер, – остановил его Енач – устройте мне краткую аудиенцию у герцога. Мне надо переговорить с ним о деле, которое касается лично его.
– От этого лучше избавьте его, – ответил поручик. – Лицезрение вашей особы ему никакого удовольствия теперь уже не доставит, а что касается личных дел, то вы менее кого бы то ни было можете их устроить. Он сам позаботился о своей дальнейшей судьбе.
– Что он решил предпринять? – взволнованно спросил Енач. – Куда он поедет, в Цюрих или в Женеву? Там он мог бы спокойно предаваться своим научным занятиям…
– Писать руководство по стратегии, так что ли? – насмешливо оборвал его Вертмиллер. – Не думаю. В том положении, в которое вы постарались поставить его, ему остается одно – искать смерти на поле битвы. Вам желательно знать, что предпримет герцог, когда высвободится из ваших иудиных объятий. Скажу вам правду, хотя это и не в нравах, которые вы ввели в этой стране. Я сейчас повезу письмо герцога к его зятю, герцогу Бернгарду Веймарскому, в котором он просит зачислить его рядовым солдатом в германскую армию. Быть может, и у вас окажется какое-нибудь поручение к герцогу Бернгарду. Если не ошибаюсь, и вы когда-то сражались под его знаменами. Он немало, вероятно, удивится, услышав о ваших подвигах. Я сегодня уезжаю и, стало быть, тоже в последний раз имею удовольствие видеть вас. Когда я подумаю, что отчасти и я вам кое-чем посодействовал… Помните тот день, когда вас с подобающим вам почетом вели от крепости Фуэнте. Уже тогда с испанской свитой. Многое обстояло бы теперь иначе, если бы я не вмешался, и вы давно уже красовались бы на самом подходящем для вас месте.
– Меня ваши слова нисколько не задевают, – мрачно ответил Енач. – Крови с меня довольно, а вашим уважением я нисколько не дорожу. И вам не понять того, что я делаю для моей страны. Передайте герцогу Бернгарду, – добавил он, надменно вскинув голову и направляясь к выходу, – чтобы он сумел так же удачно вырвать свой Эльзас из когтей Франции, как я – мою родину.
Теплый май уже покрыл рейнскую долину цветами и пышной зеленью, когда французская армия, очистив, согласно мартовскому договору, Вальтеллину, подходила пыльной дорогой из Рейхенау к Куру.
Герцог Роган не поехал навстречу своей армии. После перенесенных в доме Шпрехера потрясений он опять слег и теперь напрягал все свои силы, чтобы проводить французскую армию хотя до ближайшей граубюнденской границы, находившейся в нескольких милях от Кура. Решено было, что рано утром следующего дня он в последний раз станет во главе своих войск и вместе с ними покинет страну, для которой он так много сделал и которая так плохо вознаградила его любовь.
Как только вдали показалось облако пыли, говорившее о приближении французских войск, навстречу им высыпали бесчисленные толпы народа. Французы и раньше не наводили на жителей Кура трепета, как, например, необузданные дикие горцы, а теперь, накануне ухода из страны, были им еще милей.
Из городских ворот вылетела внезапно группа всадников, во главе которой шарахнувшаяся по обе стороны дороги толпа узнала знаменитого теперь Георга Енача, в пурпурной одежде, в остроконечной шляпе с развевавшимися голубыми перьями. Черный как смоль жеребец мчал его бешеным галопом.
Люди с изумлением и суеверным страхом смотрели ему вслед.
В народе шла молва, что сын шаранского пастора отрекся от христианской веры и продал душу дьяволу, и оттого ему так неслыханно везло во всем.
Военная музыка звучала все ближе и ближе. Многотысячная толпа выстроилась живой изгородью по обе стороны широкой дороги. Проехал французский авангард. Загорелые воины ехали быстрой рысью, не отвечая на приветственные клики любопытных зрителей, и приветствия обрывались и мало-помалу стали затихать.
Дальше, во главе отборных французских войск, рядом с Еначем ехал барон Лекк. Но французу общество Енача никакого удовольствия, по-видимому, не доставляло. Они ехали бок о бок, гордые и безмолвные. Глаза барона Лекка метали искры ненависти, и юношеский огонь их страшно противоречил серебру его коротко остриженных волос. Усы его стояли в этот день прямее, вызывающе, здоровое, с золотистым загаром, лицо горело от сдерживаемого гнева, и пальцы плотно сжимали рукоятку меча.
Войска не вошли в город, а, обогнув городские стены, направились к северным воротам, откуда дорога вела уже прямо к границе. Здесь они рассчитывали провести под теплым майским небом всю ночь. Когда они раскинулись лагерем и солнце уже стало садиться, офицеры, человек сто, поспешили в город, с тем чтобы первым делом представиться герцогу, затем сделать необходимые покупки и провести где-нибудь вечер, каждый сообразно своим вкусам.
Лекк, отдав последние распоряжения насчет выступления на следующее утро, поехал между рядами горевших костров, несколько раз обернулся, внимательно оглядывая лагерь, и медленно повернул по направлению к городу. Он остановился на несколько минут в гостинице «Козерог», где по уговору должны были собраться все офицеры, затем пошел к герцогу Рогану, рассчитывая застать его одного в этот поздний вечерний час.
