– Моя совесть диктует мне другое, – твердо и спокойно сказал Роган. – Я пока еще ваш полководец, и вы пока еще обязаны мне повиноваться. Не говорите мне больше о вашем плане. Если бы он удался, австрийцы и испанцы, стоящие у границы, ворвались бы в эту страну, и вспыхнула бы кровопролитная, беспощадная война. Вы сами сказали – вся вина этого предательства падает на одного человека. Но народ неповинен в нем и не должен искупать своей кровью вину одного человека. Я не думаю, чтобы блеск французских лилий потускнел от того, что я сдержу данное слово.
– Так француз не говорит… – вырвалось у Лекка.
Герцог быстро поднес руку к сердцу. Он знал это, но сегодня он в первый раз услышал из уст другого человека, что у него нет больше родины.
– Если нельзя быть одновременно французом и честным человеком, – тихо сказал он, – то я выбираю последнее, хотя бы это и лишало меня родины.
И оба отошли опять в глубь комнаты.
Потянуло прохладой с гор. Окно закрылось. На залитой лунным светом площади показалась могучая фигура человека, давно уже перед тем стоявшего у стены дома и не замечаемого разговаривавшими у окна герцогом и бароном Лекком. Когда барон ушел от герцога, человек этот несколько минут шагал с опущенной головой по другой стороне улицы и время от времени поднимал глаза на окна герцога. Едва свет в них погас, он завернул за угол в боковую улицу и остановился.
Опять зазвучали шаги. Худощавый человек в одежде испанского дворянина нерешительно подошел ближе. Он пытливо вгляделся в высокого человека, стоявшего на безлюдной улице, подошел к нему вплотную и заговорил с ним, как со старым знакомым:
– Так я и думал, синьор Енач, что вы тут нежно оберегаете свою добычу. А там в «Колоколе» недоумевают, куда вы исчезли. Хорошо, что я нашел вас именно там, где рассчитывал найти. Не давайте герцогу уехать. Иначе вы окажете плохую услугу Испании и дадите ей повод заподозрить вас в неискренности. Сербеллони счел лишним подчеркнуть в договоре с вами, чтобы вы удержали герцога и не дали ему возможности поднять оружие против Австрии и Испании. Он полагал, что этот пункт по безмолвному соглашению входил в ваш письменный договор. Я, со своей стороны, сказал ему, что знаю вас с детства и что в сношениях с вами, как и со всеми людьми на этой, по уверениям ученых, все еще вертящейся земле самое надежное – это все же письменный договор. Я привез его с собой, и вы немало удивитесь, когда услышите, какое заманчивое предложение я сделаю вам. За герцога Рогана – крепость Фуэнте. Охрану особы герцога вы берете на себя, но так как дальнейшее пребывание его в доме Шпрехера после событий девятнадцатого марта вряд ли будет ему очень приятно, то лучше доставить благочестивого герцога в Милан, где он будет окружен всевозможным комфортом и покоем. Благоразумнее было бы, конечно, увезти герцога в Милан до того, как войска его перевалили через горы, о чем я писал вам неоднократно. Отчего вы не отвечали на мои письма? Нехорошо со стороны друга детства. К счастью, еще не поздно. Герцог еще здесь и вдобавок болен, как говорят. Такой искусный дипломат, как вы, сумеет, конечно, найти предлог для того, чтобы удержать еще некоторое время в Куре находящегося под вашим влиянием герцога. Не может же он лично повести свою армию обратно во Францию. Идет? За герцога – крепость Фуэнте. Вы молчите? Надеюсь, ваше молчание означает то же, что молчание расписанных святых и красивых женщин, то есть согласие. Так?
Енач слушал его с молчаливым гневным презрением.
– Уходите прочь, Рудольф Планта! – заговорил он с сдержанным негодованием. – Вы считаетесь еще в Граубюндене осужденным на смерть за измену, и каждый, кто увидит вас здесь, имеет право убить вас. Сербеллони знает, что с такими господами, как вы, я в переговоры вступать не стану. Он знает мои условия и знает, что я ни на йоту от них не отступлю. Я вступил в переговоры с Испанией во имя свободы и достоинства моей родины. Вам до родины вашей никогда дела не было, иначе вы не осмелились бы предложить мне такую гнусность. Сербеллони тут ни при чем. Эта низость могла созреть только в вашей голове. Вы, впрочем, уже не впервые продаете благородную человеческую кровь и устраиваете свои дела гнусным и презренным торгом!
Планта насмешливо расхохотался:
– Хе-хе-хе! Экое благородство! Будто уж вы так презираете испанское золото… Откуда же взялись бы у вас все ваши богатства, тогда как я благодаря одному пастору-демократу, о котором вы, вероятно, вспоминаете без большого удовольствия, и благодаря черни, слепо исполнявшей его приказания, изгнан был из всех моих родовых поместий и до сих пор нищенствую. Чего там еще! Оба мы с вами едим один и тот же хлеб. Я знаю, какие громадные суммы пересылались вам, и напрасно вы пеняете мне за то, что и мне хочется поживиться на этом союзе с Испанией.
– Какой позор! – простонал Енач. – Такой негодяй говорит со мной как с равным себе. Дорого же я плачу Испании за избавление Граубюндена от коварства Франции.
