Служанка подала им все, что они просили. Пока они пили и ели, в комнате стало тепло и «сахарная голова», лежавшая у адвоката за пазухой, начала оттаивать, распространяя вокруг такое зловоние, что адвокат, никогда не думавший, что служанка может напакостить в подобном месте, сказал ей:
– Ну и смрад же у вас в заведении! Ваши дети тут наложили, что ли?
Господин де ла Тирельер тоже почувствовал этот дивный аромат, однако промолчал, но служанка разгневалась на такие поносные слова и вскричала:
– Клянусь святым Петром, здесь у нас порядочное место и дерьма нет, если только вы с собой не принесли!
Сотрапезники, сплюнув, встали из-за стола и уселись перед очагом, чтобы погреться; немного взопрев, адвокат достал из-за пазухи свой платок, весь пропитавшийся растаявшим «сахаром», и наконец-то разглядел, что к чему.
Нетрудно себе представить, как насмехалась над ними служанка, которую они оскорбили, и как пристыжен был адвокат, превзойденный слугою аптекаря в искусстве надувательства, в коем он сам упражнялся всю жизнь. Однако служанка не сжалилась над ними и заставила заплатить за все сполна, добавив, что они, должно быть, здорово нализались, поскольку пили как бочки.
Бедняги отправились восвояси, опозоренные и расставшиеся со своими денежками, но едва они вышли на улицу, как увидели слугу аптекаря, который спрашивал у всех прохожих, не находили ли они завернутую в бумагу сахарную голову. Не успели они свернуть куда-нибудь, как он закричал адвокату:
– Сударь, если моя голова сахару у вас, прошу покорно вернуть ее мне, ведь я бедный слуга и позволить себя обкрадывать мне не по карману!
На шум сбежалось чуть ли не полгорода. Когда все выяснилось, слуга аптекаря остался весьма доволен, что его обворовали, а собутыльники приуныли из-за столь неудачной кражи, однако в надежде отплатить обидчику в другой раз постепенно успокоились.
Бывают люди, которые никогда не промолчат и на все найдут ответ из боязни прослыть невеждами, предпочитая говорить без складу и ладу; об одном таком субъекте я и хочу вам рассказать.
В Оверни, близ города Риона, жил один кюре – не столько прославленный, сколько невежественный и любивший распространяться о вещах, в которых ничего не смыслил. Однажды в воскресенье, когда в церкви принято громко трубить при возношении Corpus Domini[262], наш кюре, дойдя до этого места службы, повернул голову в сторону публики и дал знак музыкантам вступать. Он подождал немного, а когда служка сказал ему, что трубачи не пришли, решил, что не след возносить Святые Дары без труб, и, подняв потир высоко над головой, стал изображать музыку с помощью губ и голосовых связок, истошно заорав:
– Туруру-ру! Туру-ру!
Находившиеся в церкви люди так удивились, что не смогли сдержать смеха. А узнав после мессы, что прихожане над ним подсмеиваются, доблестный кюре заметил:
– Скоты, вот вы кто! Нужно же понимать, что никакой крик в честь Святых Даров не бывает слишком громким!
Кое-кто из прихожан, видевших, как ловко он обернул этот промах себе на пользу, и горевших желанием послушать его мудрые речи, однажды обратили внимание, что он дискутирует с несколькими священнослужителями, не менее учеными, чем он сам. Подойдя поближе, они услышали, что один из священников выражает сомнения относительно того, как лучше говорить[263]: «Нос est corpus meus» или же: «Нос est corpum meum»[264]. Одни полагали, что лучше так, другие – что эдак; тогда слушавшие спор прихожане, уверенные в мудрости своего кюре, сказали ему:
– Сударь, поразмыслите над этим как следует, вопрос сей весьма важен.
На что он им незамедлительно ответил:
– Мне нет нужды над этим размышлять, и, как человек опытный, я сразу вам все объясню. Знайте же, когда-то и меня терзали подобные сомнения, но, хорошенько пошевелив мозгами, я решил их отбросить и теперь говорю не так и не этак, а просто произношу: «Ave Maria» – и совесть моя чиста.
– Как ни коротка эта история, благородные дамы, я поместила ее сюда, дабы вы всегда помнили: человек ученый обычно считает себя невеждой, а неуч, защищая свое невежество, желает, чтобы его считали ученым.
