Конечно, в этих словах есть доля юмора – черного юмора, что немаловажно. Однако можно ли такое предположить, чтобы в 37-м все беременные женщины надумали избавляться от неродившихся детей, чтобы мечтали об аборте? Да будь все так, мы бы попали в такую демографическую яму! Нет, видимо, подобное желание могло возникнуть лишь у тех, кто оказался в опасной близости к «верхам» – у жен высшего командного состава армии, партийных начальников, а также обласканных властью вполне благополучных интеллектуалов. У прочих, возможно, были опасения, но сохранялась надежда, что несчастье их минует, поскольку и без того жизнь была очень нелегка.
Я же хочу обратить внимание на ощущения Алексея Германа, на это его «ужасное начало», которое, как мы убедимся, имело вполне естественное продолжение. Тут надо бы учесть душевную травму нашего героя, которая была вызвана его происхождением и некоторыми обстоятельствами жизни в юности:
«Я – смесь нескольких кровей. Отец – русский с немцем, мама – русская с еврейкой… Очевидно, еврейская кровь – самая стойкая. Помню, какое вдруг испытал волнение, попав в Израиль. Но я – не робкий человек. Во мне, я бы сказал, живет постоянное ожидание беды, предчувствие неприятностей – такая характерная еврейская черта. Хотя с проявлением антисемитизма пришлось столкнуться лишь однажды – и то я понял это лишь спустя много лет. Это было в детстве. Меня выбросили из трамвая, крикнув на ходу «Абрам!». Я не сообразил, что к чему, сказал: «Я не Абрам, я Леша!» В той ленинградской школе, где я учился, на евреев и неевреев учащиеся делились по совершенно иному признаку – если ты был физически сильным, ты не мог быть евреем. Даже русский мальчик мог считаться евреем. А мальчик, который умел врезать в морду, не мог. Про него могли шепнуть где-то – но тихо. Я был сильным, занимался боксом, меня это не касалось».Могу предположить, что так или иначе, но «касалось». Тут Алексей Герман не вполне, на мой взгляд, искренен в своих словах. К слову, противоречий в его рассказах о себе довольно много, и все они касаются его корней. Ну вот и тут откуда-то взялся этот немец, которого он занес в число своих предков по отцу. Я бы не стал на этом акцентировать внимание, но тут уж ничего не поделаешь, если Алексей Юрьевич говорил об этом чуть ли не в каждом интервью. Во всяком случае, в тех, которые пришлись на время, когда его карьера в нашем кино как-то не складывалась. Он словно бы копался в своем прошлом, пытаясь отыскать причины неудач, поскольку иначе их объяснить не удавалось. Ну, скажем, запрет на какой-то его фильм – разве это не проявление антисемитизма? Впрочем, как мы увидим дальше, были и другие, более серьезные причины.
Однако обратимся к воспоминаниям о детстве нашего героя:
«До десяти лет я жил в поселке Келомякки под Питером – теперь он называется Комарово. Среди пацанов было поветрие – строить шалаши. На нашем участке самое удобное укромное местечко нашлось между забором и сортиром. На праздники все вывесили над шалашами красные флаги, но мой флаг из-за сортира не было бы видно – и я повесил его над этим заведением. Явилась комиссия во главе с начальником поселковой милиции. Требовали, чтобы флаг был немедленно снят, а я прилюдно выпорот».Ну вот – чем не кошмарное продолжение «ужасного начала». А дальше будет еще хуже: «Я был очень высокий, очень нелепый, меня били все, кому не лень». Словно бы на роду написано: всю жизнь страдать ни за что и ни про что. Но тут требуется уточнение, поскольку, как оказалось, били не за рост, не за нелепость, а потому, что мальчик показался слишком уж идейным. «Как обстоят дела с пионерской работой?» – именно об этом он спросил ребят, когда только появился в новой школе: «Меня начали бить… Это была ни с чем не сравнимая мука. У меня случился паралич воли – я не мог пропускать школу, не мог убежать… Убегая от своих преследователей и прячась по сортирам, я чудом не пострадал психически».