— Журналисты всегда поливают грязью Лингу. — Бедокур пожал могучими плечами. — При каждом удобном случае. Придурки не понимают, как плохо это отражается на их карме.
Здоровенная лапа шифа выразительно сжалась в невиданных размеров кулак, на который с уважением посмотрел сидящий за соседним столиком толстячок в полосатеньком пиджаке. Толстячок давно не сводил с Чиры масленых глазок, но стеснялся.
— Не все и не всегда, чтоб меня в алкагест окунуло, — уточнил Мерса. — На Бахоре к примеру, к адигенским мирам относятся непредвзято.
— Рано или поздно половину ваших газет купят галаниты, вторую половину — адигены, и слово "непредвзято" навсегда исчезнет из бахррского лексикона, месе карабудино.
— Или уже исчезло, — хмыкнул Чира. — Ты когда в последний раз был на родине?
— Давно, — недовольно ответил алхимик. Он не планировал говорить о себе и попытался сменить тему. — Вы действительно думаете, что мессер решил заняться политикой?
— Раньше ему нравилось играть в интриги, — легко обронил Хасина.
— Иногда, — уточнил Чира.
— А сейчас мессеру необходимо развеяться, отвлечься от печальных мыслей. Я медикус и непредвзятый наблюдатель, я вижу, что мессеру тяжело, он ищет себя.
— Снова?
— Все еще, месе карабудино, — подтвердил Альваро. — Все еще.
— А нам что делать? — наивно осведомился Мерса.
— Помогать, что же еще? — объяснил слегка удивленный медикус. — К тому же, месе карабудино, не только политика позвала мессера на Кардонию. Не будем забывать, что…
— С каких это пор нелюди стали разбираться в человеческих эмоциях? — грубовато перебил Хасину Бедокур.
Алхимик понял, что медикус собрался упомянуть Лилиан, и удивился неожиданной выходке Чиры. А в следующий миг подумал, что лингийцу виднее, и если двухметровый Бедокур запрещает сплетничать о девушке, то лучше не спорить. Хасина, хоть и инопланетянин, рассудил в том же ключе, но выдвинул условие:
— Я иду в уборную, — негромко сообщил он, в упор глядя на шифа. — А когда вернусь, жду твоих извинений. Ты поступил флукадрук.
Поднялся и неспешно направился в глубь зала.
Появившийся на небольшой сцене оркестр — аккордеон, скрипка и рояль — заиграл что-то местное, тягучее и, благодаря Баниру, солоноватое. Толстячок смотрел на Бедокура не стесняясь: уперся подбородком в кулаки и улыбался мечтательно.
— Зачем ты его обидел? — осведомился алхимик.
— Хасину? — Чира рассмеялся. — Мерса, ты ведь сейчас Олли и не должен быть таким наивным. Я не обижал Альваро, я его вовремя остановил, поскольку к некоторым вещам следует относиться с уважением.
— Это значит — молчать?
— Это значит — не трепать языком, чтобы не разбудить ненароком ненужные силы.
— Ваши салаты, синьоры.
— Отлично!
Чересчур затянувшийся заказ и вкусное белое разбудили в алхимике зверский аппетит. Олли радостно схватил со стола приборы, однако был бесцеремонно остановлен.
— Жаль, но мы пока не можем приступить к трапезе, — хладнокровно произнес Бедокур, глядя на Мерсу "со значением".
Этот взгляд знала вся команда. За исключением, наверное, капитана и мессера.
— Почему? — сглотнул Олли.
— Нечетный день, я сижу лицом на юго-запад, но не хватает одного сотрапезника. — Шифбетрибсмейстер весомо улыбнулся. — Надо подождать Альваро.
— Как скажешь. — Голодный алхимик отложил приборы и, раз уж речь зашла о медикусе, поинтересовался: — Ты считаешь Хасину инопланетянином?
Чира оставался единственным офицером "Амуша", с кем Мерса еще не обсудил происхождение Альваро.
Бедокур аккуратно подложил под тарелку с салатом плоский оберег, прошептал короткое заклинание, продемонстрировал толстячку универсальный жест, сопроводив его внушающим взглядом, и только после этого ответил. Вопросом на вопрос:
— Это важно?
— К нему действительно не прилипают пикантные недуги?
— И он действительно не может иметь детей.
— Значит, он инопланетянин?
— Нет, конечно. — Чира снял с левой руки хансейский браслет "ненужных слов" и намотал его на ладонь. Жест означал, что шиф собирается поднять неприятную тему и не хочет, чтобы она имела к нему хоть какое-то отношение. — Я думаю, это Белый Мор.
— Чтоб меня в алкагест окунуло! Альваро — спорки? — изумился Мерса.
— Нет, конечно, — вздохнул Бедокур. — Но я верю, что во многих из нас, или даже в каждом, Белый Мор оставил свой след. Спорки изменились сильно, а мы — чуть-чуть, едва заметно. Но все равно изменились: кто-то больше, кто-то меньше, а кто-то об этом не знает. — Шиф помолчал и закончил: — Тогда столько людей болело, что мы не могли не измениться.
И холодное белое показалось ошарашенному Олли горьким.
