Хотелось рявкнуть что-нибудь злобное, дерзкое, но вежливость врага заставляла вести себя соответственно. Вежливость врага нашёптывала: "Не надо терять лицо. Сейчас — тем более". И Сантеро продолжил в прежнем ключе:
— Двадцать седьмой отдельный отряд алхимической поддержки.
— Должность?
— Я не имею права отвечать на этот вопрос.
Писарь скрипит пером, старательно выводя на белой бумаге витиеватые закорючки. Вписывает очередное предложение в дело, которое будет очень коротким. Собственно, оно уже закончилось.
— Распишитесь, господин фельдмайор, — просит землеройка, и писарь поворачивает лист к пленнику. Чёрные закорючки едва доходят до середины, внизу полно места для размашистого автографа.
— Зачем? — не выдержал Адам. — Для чего расписываться?
— Собственноручная подпись лучшее свидетельство того, что экзекуция проведена именно над тем, кто был к ней приговорён.
— Экзекуция? — И вновь проклятые нервы! Сантеро знал, что впереди маячит смерть, но стоило забрезжить надежде, как язык затрепетал, задавая унизительный вопрос: — Я думал, меня казнят.
— Не будем забегать вперёд, господин фельдмайор. — Землеройка позволил себе ухмылку. — Пожалуйста, распишитесь.
— Раз вы настаиваете. — Адам сумел взять себя в руки.
— Благодарю.
— Не стоит.
Сантеро поставил автограф — пальцы, кстати, не дрожали, — мечтая лишь об одном: откусить и выплюнуть предательский язык, едва не опозоривший его перед врагом.
Офицер оценил. Дождался, когда писарь прокатит росчерк грубым, заляпанным чернилами пресс-папье, и поднялся из-за стола.
— Я знаю, что не имею права вам приказывать, господин фельдмайор, но будьте добры встать смирно.
Сантеро выпрямился и гордо вскинул подбородок. Плевать ему было на драный мундир и холод внутри, он офицер, он обязан с честью выслушать приговор.
— Заседание военно-полевого суда Двенадцатой бронебригады вооружённых сил Приоты. Рассмотрено дело военнопленного Адама Сантеро, фельдмайора вооружённых сил Ушера. Приговор: на основании третьей поправки к Военному кодексу Кардонийской Конфедерации приговорить фельдмайора Адама Сантеро к смертной казни через повешение.
Всё правильно: паровингерам, диверсантам, снайперам и алхимикам — виселица. Ах да, петля полагается ещё и сражающимся на нашей стороне эрсийцам, которых землеройки считают наёмниками. Ещё, по слухам, перед казнью эрсийцам отрезают носы и уши, но сейчас речь не об эрсийцах. Паровингерам, диверсантам, снайперам и… Адам знал, на что шёл, отправляясь в отряд алхимической поддержки, знал, что попадаться нельзя, и не собирался. Но попался, так получилось. А потому теперь он с трудом подыскивал подходящие слова.
Не подготовился.
— Приговор военно-полевого суда обжалованию не подлежит, — опередил Сантеро землеройка.
— Что?
Нельзя отвлекаться в столь ответственный момент, это может привести к неловкой паузе. Неловкой, потому что прио́тец тоже не получает удовольствия от происходящего.
— Приговор военно-полевого суда обжалованию не подлежит, господин фельдмайор.
— Да, я знаю, — кивнул головой Сантеро. Ему вдруг стало скучно. И ещё ему надоело в этой небольшой, с одним-единственным окном во двор, комнате. Вот ведь странно, ему не стало страшно…
— Мы сообщим вашему командованию о месте погребения.
— Это все?
— Да, — натянуто ответил землеройка. — У вас есть последнее желание?
— И у тебя хватило ума отказаться?!
Уничижительный тон вывел Адама из себя, и алхимик попытался окрыситься:
— А что попросили вы? Папиросу?
— Револьвер с одним патроном, разумеется.
— Хотели застрелиться?
— Ядрёная пришпа! — взревел широкоплечий собеседник. — Даже алхимику с провинциальной планеты нельзя быть таким идиотом! В конце концов, это неприлично.
— Но…
— Я планировал застрелить их, кретин.
— Одним патроном?
— А ты умеешь стрелять из разряженного оружия? Сколько возьмёшь за пару уроков?
— Я…
— Ядрёная пришпа! Ну, почему мне постоянно встречаются люди, которые сначала говорят, а потом думают? Добрый Маркус, ты это видишь?
Человек, с которым судьба свела Адама перед казнью, оказался лингийцем, поскольку Доброго Маркуса он поминал так же часто, как неведомую Сантеро пришпу, ядрёность которой вызывала у алхимика определённые сомнения. Человек был лыс, широк в кости, облачён в удобный костюм путешественника — относительно чистый и совсем не порванный, в отличие от мундира Адама, — и держался настолько самоуверенно, что в его адигенском происхождении не оставалось ни малейших сомнений.
— Тебя когда-нибудь приговаривали к смерти?
— Как?
— Ядрёная пришпа, он ещё и глухой! — всплеснул руками лингиец. — Хочешь поболтать перед тем, как нас расстреляют, или собираешься тихо плакать в углу?
— Нас повесят.
— Тебе дважды повезло, ушерец: ты примешь благородную смерть от пули, а не постыдную от верёвки. Меня нельзя вешать, а раз ты оказался рядом, тебя тоже расстреляют.
Определённый резон в заявлении был, однако числительное алхимика смутило:
— А когда мне повезло в первый раз?
