— Умные назовут.
Являясь в самый дальний, "резервный" ангар, который он определил в распоряжение гостя, Кедо всегда начинал разговор со смешков в адрес новой разработки Павла, а уж сейчас, когда машину выкатили во двор, на всеобщее, так сказать, обозрение, старик не удержался от особенно долгих замечаний:
— Эту железяку ни под что не приспособишь.
— Очень нужная в хозяйстве вещь.
— Поживешь с моё — поумнеешь.
— Я на такое не рассчитываю.
— Поумнеть?
— Столько прожить.
— Кокетничаешь, — вновь хмыкнул старик, одновременно раскуривая трубку. — Судя по тому, как тебе везёт, проживёшь ты долго.
— Везение может закончиться в любой момент, — заметил Гатов. — Я видел.
— Заканчивается не везение, а вера в себя.
— С этим у меня всё в порядке.
— Вот об этом я и говорю.
Гатов положил тряпку на высоченное колесо и пожал старику руку:
— Доброе утро, Эзра.
— Доброе утро, Павел. — Над мужчинами поднялось облако табачного дыма. — Завтракал?
— Только кофе попил.
— И сразу сюда?
— Ага.
Потому что увлечён. Потому что хочет создавать новое, необычное, странное, но при этом — полезное. И потому что у него получается создавать.
Больше всего на свете Эзра ценил в людях увлечённость, и ему нравилось заботиться о тех, кто увлечён.
— Я принёс тебе пару бутербродов.
— Спасибо. — Павел с благодарностью принял свёрток, но разворачивать не стал. — Не против, если я поделюсь с Мерсой? Он тоже голодный.
— Нет, не против. — Кедо пыхнул трубкой, выдержал паузу, после чего качнул головой: — И всё равно ты лепишь уродца.
— Ты себя в зеркало давно видел?
— А ты — себя? — Старик тихонько рассмеялся.
— Я красив, как дракон из сказки.
— И такой же умный.
— Приятно, что ты это признаёшь.
При взгляде на Павла Гатова, ни при первом, ни при втором и всех последующих, никто, будь он даже семи пядей во лбу, не разглядел бы гениального учёного с солидным академическим образованием и списком изобретений длиной в целую лигу. Невысокий жилистый брюнет — его короткие волосы вечно торчали в стороны, — с ухоженной бородкой, тёмными глазами и слегка оттопыренными ушами, Павел всюду появлялся в чёрных рабочих штанах с накладными карманами и грубом сером свитере с капюшоном, который сейчас, по случаю жары, сменила тоже серая майка. Серая не от грязи, как можно было подумать, учитывая постоянное пребывание Павла в мастерской, а просто серая. По каким-то лишь ему ведомым причинам Гатов одевался только в чёрное и серое. Запястья знаменитого учёного скрывались под многочисленными дешёвыми браслетами из бус, камешков, верёвочек, кожаных ремешков и прочей ерунды, крепкие руки испещрены татуировками, а в левом ухе поблескивала золотая серьга — многие из тех, кто профессионально ходит в Пустоту, твёрдо верят в то, что она способна уберечь от Знаков.
Внешне Павел напоминал лихого цепаря из "старых команд", чтущего традиции и приметы, но только вот вряд ли заурядный цепарь смог бы придумать машину, над которой сейчас работал Гатов, не говоря уж о том, чтобы воплотить свои фантазии в жизнь. Машину, которую Эзра обозвал уродцем.
Впрочем, было за что.
Новое творение Павла являло собой шестиколесный паротяг оригинальной — и это ещё слабо сказано! — конструкции. Ходовую Гатов снял с разбитого кардонийского "Ядрата", но основательно над ней поработал: удлинил оси, поднял на полметра клиренс, убрал два передних, не вписывающихся в замысел колеса, а соответственно изрядно переделал рулевое управление. В результате машина стала шире, но при этом устойчивее, несмотря на то что её днище располагалось примерно в двух метрах над землёй. Позаимствованный с паровинга кузель разместился примерно посреди агрегата, с небольшим смещением к задним осям, надёжно защищался бронёй, и получившаяся башня сильнее всего терзала эстетическое чувство Кедо. Однако обойтись без работающего на Философском Кристалле кузеля не представлялось возможным — только он мог дать тяжеленному агрегату нужную мощность.
Позади паротурбинного двигателя располагался кузов, совмещающий в себе и грузовой отсек, и огневую точку, а впереди — уникальная, невиданная ранее кабина.
Неизвестно, что удалось бы создать Гатову, располагай он, как привык, неограниченными промышленными мощностями, но даже сейчас, вынужденный собирать машину из разрозненных запасных частей, Павел с непринуждённой лёгкостью превзошёл инженерную братию Герметикона, собрав из наклонных плит изящную кабину, обеспечивающую прекрасный обзор водителю и стрелку курсового пулемёта. Кабина плавно переходила в "салон", где были оборудованы спальные места.
— И ты хочешь сказать, что разгонишься на своей каракатице до пятидесяти лиг в час? — недоверчиво осведомился Эзра.
— Разгонюсь и до восьмидесяти, — пообещал Гатов. — Мощная броня только на кузеле, в кабине и кузове она противопульная, всё лишнее я выбросил, так что машина очень лёгкая.
— Не выдержит и одного попадания из пушки.
