И вовсе не из-за того, что не обладал достаточным влиянием, как раз обладал, а потому, что с детства усвоил, что по-настоящему серьёзные дела творятся в тишине, и недолюбливал свойственную некоторым коллегам нахрапистую показуху. Боевики Клячика щеголяли в штатском, его имя не выводилось золотом на кричащих вывесках, его костюмы отличала скромность, а сам Уру оставался единственным ветераном менсалийского Омута, сохранившим верность старому району. Клячик отказался переезжать в центр, зато выкупил соседние здания — теперь Уру владел целым кварталом — и остался на тех же улицах, где когда-то начинал с нуля, завистливо глядя на "поднявшихся" торговцев и мечтая о том, чтобы каждый день есть досыта.
Мечты сбылись, Уру поднялся, и из трёх огромных окон его кабинета открывался великолепный вид на причальное поле сферопорта.
— Знаете, что это за судно? — осведомился торговец, не отрывая взгляда от медленно снижающегося цеппеля, невиданного, совершенно запредельного размера.
Удав и Закорючка, два здоровяка, вошедших в кабинет всемогущего Клячика минуты три назад и с тех пор благоговейно изучавших хозяйскую спину, быстро переглянулись, вспомнили, что Уру обожает читать лекции, и хором выдали:
— Нет, — дав, таким образом, единственно правильный ответ из скудного списка возможных.
— Перед вами, олухи, галанитское грузовое судно модели "Гигант", особого класса "суперкамион", — ровно произнёс Уру. До цеппеля было не менее лиги, но выглядел он настолько внушительно, что, казалось, обшивку "сигары" можно потрогать рукой. — Это самые большие перевозчики Герметикона, только они в состоянии взять на борт два тяжёлых бронетяга. — Клячик вздохнул: — Венец инженерной мысли, наглядная демонстрация величия человеческого гения.
"Суперкамион" аккуратно опустил на землю грузовую платформу, и портовые принялись торопливо вскрывать захваты, освобождая судно от тяжкой ноши. Массивный груз скрывался под брезентом, но, судя по очертаниям, цеппель доставил на Менсалу уже упомянутые бронетяги.
— Это галанитские "Джабрасы", я поставляю их губернатору Хальдисскому, — негромко произнёс Уру, подтверждая догадку боевиков. — Десять штук. Четыре уже доставлены, два вы видите перед собой, остальные прибудут в Шпеев до конца недели, и я отправлю их эшелоном в Хальдису. Это очень дорогой контракт. — Клячик обернулся и тяжело посмотрел на боевиков: — Почему Компания не договорилась с губернатором напрямую?
— Мы не знаем, — ответил за обоих Удав.
— Потому что мне Компания верит, а Хальдисскому — нет, — веско объяснил Уру. — Именно поэтому в Шпееве нет фактории Компании: мы, независимые торговцы, в состоянии обеспечивать её интересы наилучшим образом. Ясно?
— Да, господин.
— Вы поняли, что стоит во главе угла?
— Доверие, — выдавил Закорючка, съёживаясь под жёстким взглядом хозяина.
— Именно. — Клячик вновь отвернулся. Помолчал, глядя, как портовые притягивают избавленный от грузовой платформы "суперкамион" к земле, после чего продолжил: — Я с детства восхищаюсь огромными цеппелями. Помню, специально пробирался на причальное поле, чтобы их увидеть, мечтал стать цепарем… Но всё обернулось по-другому.
Обернулось так, что цепари, коими торговец некогда восхищался, теперь на него работали. И вряд ли это обстоятельство тяготило Уру.
Потрясающий вид был единственным достоинством помещения, во всём остальном его убранство напоминало скучнейшее логово какого-нибудь бухгалтера, обременённого долгами и семьёй, а не главный офис одного из могущественнейших обитателей Шпеева. Письменный стол и многочисленные полки завалены бумагами, пакетами с бумагами и папками с бумагами. Дешёвый чернильный набор на дешёвом столе, рядом замызганные счёты, а по правую руку — большая фарфоровая кружка, из которой Уру любил пить чай. Ничего лишнего, ничего роскошного, никаких сувениров, никаких украшений, если не считать таковыми простецкие конторские часы на стене.
Работая в кабинете, Клячик обязательно снимал пиджак и надевал сшитые из тёмной ткани налокотники, окончательно становясь похожим на мелкого клерка, но Удав и Закорючка прекрасно знали истинное лицо стоящего у распахнутого окна "бухгалтера", а потому почтительно внимали каждому слову. И боялись пошевелиться, потому что не получили на это разрешения.
Уру вернулся в кресло, сложил перед собой руки, став похожим то ли на престарелого ученика, то ли на слишком дисциплинированного учителя, и наконец-то перешёл к делу:
— Как вы знаете, недавно меня… кинули. — Клячик не сумел выговорить унизительную фразу без запинки. — Я потерял сто цехинов. Мизерную сумму, учитывая мои обороты, но я никому не позволяю себя обманывать.
— Мы понимаем.
— Вы — что?
Удав, который осмелился подать голос, едва язык не проглотил от страха. Он хотел сказать, что Шпеев прекрасно помнит поучительную и страшную историю бахорского прохвоста Люсгера, попытавшегося нагреть Уру на тысячу золотых, но теперь с ужасом сообразил, что его мнения никто не спрашивал.
