– Тогда я написала, что хомячка Мишу съела кошка Вася, а сама пошла в полицию. Лучше бы не ходила! – Голос Вики меняется и отдает казенной канцелярщиной. – «А вы ему кем приходитесь?», «Сколько времени прошло с момента пропажи? Часа три-четыре? Девушка, да вы издеваетесь!», «Загулял ваш мужик, обзванивайте любовниц!»…
Она умолкает, задумывается, а потом, всхлипывая, продолжает:
– Прости, родной, но я психанула! Решила, что менты правы и ты просто загулял, а телефон потерял – то ли по пьяни, то ли еще как. В общем, я поехала к себе, а с утра – еще раз набрала, ты был недоступен – пошла на работу. Звонила тебе весь день – и на домашний, и на сотовый, – и только вечером мне ответили. Тот, второй, который лицом в пол. Сказал, что ты попал под машину и лежишь в первой городской. И я – дура, дура! – сломя голову помчалась туда, даже не позвонив и не уточнив в больнице, действительно ли ты там! Хотя… Ты же был без документов, и мне вполне могли ничего конкретного и не ответить.
Я обнимаю и глажу ее по голове. Успокоившись, она заканчивает рассказ:
– Подъехала к приемному отделению, вышла из машины. Пока оглядывалась, куда идти, зарулили они, затолкали к себе. Этот вот, который эсэмэски строчил, сразу нож к горлу приставил, мол, рыпнешься – порежу. Привезли сюда, заставили раздеться и встать на колени перед этим, – Вика стреляет глазами в сторону Гречкина. – Тот стал меня мять, щупать, и я укусила его за руку. Он заорал, как свинья, ударил меня в живот, а эти уроды заклеили мне рот скотчем. Потом они ушли и вернулись уже с тобой. Пока их не было, этот рассказывал, в чем ты провинился и что тебя ждет. Тебя, твоих родителей, Киру…
Со стороны Гречкина слышится какой-то шорох – он пришел в себя. Мы синхронно поворачиваем головы в его сторону. От Викиного взгляда сквозит испепеляющей ненавистью, да и мой далек от благодушия.
Чиновник начинает что-то мычать и, дергаясь, падает с дивана.
– Очнулся, падаль… Посиди здесь, – прошу я Вику, а сам иду к нему.
Беру нож и провожу острием по его груди:
– Дернешься, воткну в глаз. Кивни, если понял.
Гречкин кивает, как болванчик. Индикатор страха заливается полностью – погань боится. Правильно боится. Срываю с его рта скотч, и он как-то по-бабски взвизгивает – вместе с лентой сдирается щетина.
– Я ничего не вижу… – ноет он.
– И не увидишь. Сниму скотч с глаз, если будешь отвечать на вопросы честно.
К нам подходит Вика.
– Родная, подкинь дров в камин. Побольше, – прошу я ее. – Холодает.
– Филипп, простите, мы просто шутили, – тараторит Гречкин. – Хотели припугнуть вас, но никто бы не пострадал!
Тошнотворная тухлятина. Интересно, можно ли сменить в настройках интерфейса ощущения от лжи?
– Так я потому и беседую с вами, господин хороший! Верю, что в вас еще есть что-то светлое. Но сейчас вы солгали. Поймаю на лжи еще, получите прямой билет на тот свет, к своим друзьям Дим Димычу, Лучку и Шипе. Я понятно изъясняюсь?
Вика достает из сумочки пистолет и тычет им в лицо Гречкину, моментально покрывшемуся испариной.
– Я… буду говорить правду.
– Очень на это надеюсь. Итак, кто вы?
– Э… Гречкин Валерий Владимирович, тысяча девятьсот семьдесят первого года рождения, родился в Приморско-Ахтарске в семье товароведа. Отца не знаю и почти не помню, он ушел от мамы, когда я был совсем маленький…
«От мамы» прозвучало неестественно трогательно. Даже у этой падали была мама.
– Окончил Кубанский государственный институт культуры… – продолжает он.
– Короче, не тяни время. Кем работаешь?
– Заместителем председателя комитета по культуре города.
– Как пробился на эту должность?
– Послушайте, я очень много сделал! Мои заслуги были замечены…
– Все, Вика, кончай его, – подмигивая Вике, обрываю чиновника. – Врет, как Троцкий!
– Стойте! Стойте! Я был помощником Эдуарда Константиновича! Когда его перевели в мэрию, я пошел с ним.
– В чем заключаются твои обязанности?
– Проведение государственной политики и осуществление государственного управления в сфере культуры и искусства, – чеканит деятель культуры и искусства.
– Это формально. А на самом деле? Твой этот Эдуард Константинович – он что, тоже по… э… мальчикам?
– Что вы себе позволя… А-а-а!!! – вопит Гречкин от боли.
– Это просто царапина – последнее предупреждение, – я подношу нож и провожу тупым краем по его горлу. – Чувствуешь?
– Да! Да! – бьется в истерике чиновник. – У Эдуарда Константиновича специфические вкусы!
– А у тебя?
– Да! Довольны? Вы это хотели услышать? Все равно вам никто не поверит, гады! Пожалуйста, пожалуйста! Я категорически не переношу боль! – его рот искривляется, а сам Гречкин рыдает.
– Сколько?
– Чего… Сколько чего?
– Детей здесь бывало? Не торопись с ответом, Гречкин. Еще одна ложь станет для тебя последней.
Он морщит лоб, что-то считает, загибая пальцы…
– Не могу сказать точно. Шесть… может, восемь… Да они все равно никому не были нужны! Или беспризорники, или родители – алкаши! Да кто бы из них вырос? Преступники! Воры! Грабители! Да они…
– Где они?
