Герои полностью

Кальдер почувствовал, как у него сводит лицо. Надежда? Или огорчение?

— Скейл умер.

— Нет. Он потерял на Старом мосту правую руку, но остался жив. Союз освобождает всех пленных. Жест доброй воли, как часть исторического мирного соглашения, которое ты с такой благодарностью сейчас принял. Сможешь забрать дуболома завтра к полудню.

— Что мне с ним делать?

— Я далёк от советов, что тебе делать с подарком, скажу только, что нельзя стать королём, кое-чем не пожертвовав. Ты же хочешь стать королём?

— Да. — Пускай с начала вечера дела поменялись самым коренным образом, но уж в этом-то Кальдер не сомневался.

Первый из магов встал, поднимая посох, слуга принялся проворно убирать еду.

— Тогда старший брат становится грозной преградой.

С минуту Кальдер изучал его, спокойно глядевшего вдаль на затемнённые поля, словно их устилали цветы, а не трупы.

— Ты ел именно здесь, откуда доплюнуть до общей могилы… специально, чтобы показать какой ты безжалостный?

— Неужто всё на свете должно иметь зловещую подоплёку? Я ел именно здесь, потому что я хотел есть. — Байяз наклонил голову набок, глядя вниз на Кальдера. Точно птица следит за червяком. — Могилы мне, вообще-то, без разницы.

— Ножи, — пробормотал Кальдер, — и угрозы… подкуп и война?

Глаза Байяза сияли отражённым светом лампы.

— Да-да?

— Что же ты, нахер, такой за волшебник?

— Такой, которому ты теперь служишь.

Слуга потянулся к его тарелке, но Кальдер перехватил его руку, прежде чем тот за неё взялся.

— Пускай стоит. Я, наверно, попозже поем.

На это маг улыбнулся:

— Что я говорил, Йору? У него желудок покрепче, чем тебе казалось. — Уходя, он помахал через плечо. — По-моему, теперь Север в надёжных руках.

Байязов слуга прихватил корзину, подхватил лампу, и последовал за хозяином.

— А где сладкое? — крикнул им вслед Кальдер.

Слуга ещё раз ухмыльнулся ему напоследок.

— Досталось Чёрному Доу.

Отсвет лампы проводил их за угол дома, потом они пропали, оставляя Кальдера во тьме, погружённым в плетёное кресло. Он закрыл глаза и тяжело задышал, со смесью сокрушительного разочарования и ещё более сокрушительного облегчения.

Дальше Горст читать не мог. Слёзы жалили веки, он закрыл глаза и, как возлюбленную, прижал к груди комочек бумаги. Как часто нищий, презираемый, изгнанный Бремер дан Горст видел во сне этот миг? Я и сейчас сплю? Он прикусил ободранный язык, и сладкий привкус крови принёс облегчение. Снова разомкнул веки, не сдерживая хлынувших слёз, и разглядывал письмо сквозь мерцание влаги.

Дорогой и испытанный друг… по праву должность Первого стража… свет и покой… по-прежнему, как было до Сипани. По прежнему, так, как было до Сипани…

Он нахмурился. Вытер слёзы тыльной стороной запястья и уставился на дату. Письмо отправили шесть дней назад. До моих сражений на бродах, на мосту, на Героях. Вообще до начала битвы. Он не соображал, смеяться ему или плакать, и в итоге сделал и то и то, сотрясаясь слезливыми смешками, осыпая письмо капельками слюны счастья.

Какая разница почему? Я получил то, что заслуживал.