«Вы вскарабкались вверх по лестнице в избранной вами профессии, и вы на вершине, - говорит Ванде Оливер ее врач и наперсник. - Люди, которые пишут вам, - даже эти несчастные больные, которые говорят, что бы они стали с вами делать, - выражают любовь как умеют, единственным доступным им способом. Для них вы недостижимый объект - объект любви, если хотите, символ. Вы представляете в их убогой жизни нечто, чего они никогда не получат».
Но именно оттого, что в жизни множества больных, несчастных, обездоленных или даже здоровых, в меру довольных, обеспеченных, в жизни мужчин и женщин ома представляет недостижимый идеал, символ, воплощение желаний, Ванду Оливер раздевают и насилуют не только физически, но и нравственно. И не только когда она дерется за свою карьеру, но и тогда, когда эта карьера уже в зените.
Белокурую.звезду сочиняли, как сочиняют рассчитанный на успех силуэт платья к зимнему сезону, как выпускают в свет беспроигрышный шлягер; как придумывают рецепт нового коктейля.
Ванде Оливер примеряли внутренний мир, который был бы ей «по фигуре» - по ее соблазнительной фигуре «sexy blond» - блондинки, округлые формы которой, согласно той же рекламе, не требуют бюстгальтеров и поясов.
Самое странное - а может быть, страшное, - что Ванда Оливер честно приемлет этот маскарадный, киношный внутренний мир. Ведь на этом она выросла; она тоже была одной из тех обездоленных, для которых знаменитые голливудские кинобоги были недосягаемой мечтой.
Она не может до конца совместиться с предложенным ей образом - для этого она слишком много претерпела. Но не умеет и отделить себя от него - для этого она слишком к нему стремилась. Она живет в полусогласии с собой - символом. Ей не очень нравится быть «предметом продажи», как откровенно называет ее один из продюсеров: «Я не предмет, я личность», - полусопротивлястся она. Так Мерилин, полунегодуя, полубравируя, отвечала репортерам: «Я личность. Мне не нравится быть символом. Но если уж быть символом чего-нибудь, то, конечно, секса». Так, полуоскорбленная, полупольщенная, она засмеялась, увидав где-то в Корее, в офицерском собрании, свой портрет из пресловутого календаря...
Для Ванды Оливер не было проклятого вопроса «быть или не быть». Она хотела быть, быть во что бы то ни стало; быть тем единственным, чем она могла себя представить в детских сумасшедших мечтах, компенсируя все убожество своего существования; быть тем, что, к счастью или к несчастью, дал ей бог и что было ее единственным достоянием, - быть физическим воплощением всеобщей мечты. Она принимала все условия игры - все, какие угодно, самые жестокие. Она инстинктивно избегала всего, что могло погубить ее карьеру: слишком прагматических связей, слишком сильных привязанностей, слишком драматического несогласия с навязанным ей внутренним миром.
Она жила в полусогласии, легко шла на компромиссы. Принимала обстоятельства такими, каковы они есть.
Она послушно улыбалась для обложек, фотогенично закидывая голову, отвечала репортерам, что питается устрицами и шампанским, действительно пила шампанское, дерзила, что не может спать одна и умеет любить кого угодно и как угодно.
Постепенно выяснилось, что спать она не может вовсе, а любить не умеет никого. Полусогласие обернулось несогласием, почти неврозом. Появился «синдром примадонны».
На этом кончается история восхождения к славе, и начинаются «сумерки богов».
Альва Бесси вдается в интимную жизнь своей героини со всеми подробностями - таков modus vivendi современной литературы. Но для биографии «богини секса» это имеет свой смысл. Она встречает разных мужчин - хотя есть между ними при всей их разности нечто общее. Но с кем бы и как бы она ни спала, это не приносит ей простого женского счастья и удовлетворения.
Такова, по мнению автора, скрытая драматическая пружина ее судьбы.
Физические травмы детства и отрочества; моральное растление по пути наверх - все это не дало развиться в этой женщине, казалось бы, созданной природой для любви и радостей плоти, ни умению любить, ни даже элементарным потребностям этой прекрасной и соблазнительной плоти. «Он был мил; он был добр; он был надежен; он был всем, чем не была я. Но... Это звучит жестоко... мне стало скучно... Я имею в виду, что
Ее третий муж, знаменитый художник, интеллектуал, который пытается приобщить ее к серьезному искусству, к серьезной жизни и серьезной любви, не может, однако ж, перебороть ни ее страшное прошлое, ни ослепительное настоящее: он чувствует себя принцем-консортом при голливудской богине, он чувствует себя поглощенным окружающей ее стихией разрекламированного секса и не ощущает себя настолько мужчиной, чтобы сделать счастливой свою жену.
