Мерилин Монро была еще в гораздо большей степени «как все». Она была секс-бомба, но и простушка. Ее прославленная красота была по-американски добротна: каждый мог видеть, что груди у нее настоящие - без обмана - и бедра, слава богу, тоже. Это была великолепная, и торжествующая, и в то же время вполне демократическая красота девчонки с улицы. Было легко подражать ее гладким обтягивающим платьям с низким вырезом, открывающим грудь, не стесненную бюстгальтером. И невозможно подражать тому, чем щедро наградила ее природа, - естественному совершенству форм и врожденному «таланту жизни».
Она была для миллионов символом счастья. И казалась созданной природой для счастья.
Но, получив все, она не получила того простого и обычного, что имели миллионы ее менее удачливых зрительниц: обыкновенных женских радостей.
Когда репортеры спросили Мерилин, чего бы она хотела в браке с ди Маджио, она отвечала, что мечтает о большом доме, где много комнат и много детей.
Когда репортеры спросили Мерилин, чего она ждет от брака с Артуром Миллером, она отвечала, что они строят большую ферму, где будет много комнат и много детей.
Много комнат она могла иметь, а детей - нет.
Она не могла самых простых вещей, которые даны всем: она не могла спать. Принимала чудовищные дозы снотворных и всяких других таблеток. Пила.
Она боялась темноты, боялась одна оставаться в комнате и осталась одна в жизни.
Ее страшил возраст, и в тридцать шесть лет она приняла смертельную дозу снотворного, а перед этим в последней, незаконченной картине успела сделать стриптиз, которому могла бы позавидовать молодая.
Ее терпеть не могли продюсеры, режиссеры, партнеры, потому что работать с ней было мученьем: она безбожно опаздывала на съемки, была нестерпимо капризна и растягивала съемочный период до невероятия, то лежа дома в тяжелой депрессии, то попадая в нервную клинику. Может быть, это было недовольство собой и своим амплуа, и в конце концов, как обещают «Неприкаянные», Мерилин Монро могла стать настоящей большой драматической актрисой. А может быть, это была всего лишь наследственная болезнь.
Ее последние романы были обескураживающе неудачны и не принесли того, без чего она не могла больше жить, - надежности и покоя.
Из всех ее мужей на похороны приехал один ди Маджио, который, кажется, искренне ее любил и с которым она охотно встречалась в свой последний год своей жизни.
Такова была «агония Мерилин Монро», и второй портрет, написанный Артуром Миллером в его нашумевшей пьесе «После грехопадения», относится именно к этому времени.
Кто может быть судьей между мужем и женой, и не естественно ли, что история бывшей жены писателя предстает при этом несколько односторонне? Односторонне и невеликодушно.
Это сначала попытка спасения Мэджи от улицы, от ее прошлого, в котором она все время оправдывается перед Квентином (так зовут героя): «Я никогда не была проституткой. Я была со многими мужчинами, но никогда ничего не брала... Мой психоаналитик говорит, что я считала секс чем-то вроде милосердия». Так откликается в образе Мэджи светлый образ Розлин, всегда и во всем милосердной.
Это потом попытка спасения Мэджи от непрерывно длящегося самоубийства - от истеричных требований близости, от таблеток и текилы. Но: «Всякий, кто хочет спасти другого ложью о безграничной любви, бросает лишь тень на лицо бога». Ибо смертный не способен к безграничной и всепрощающей божественной любви. И Квентин вынужден убить Мэджи - правда, лишь фигурально. Он оставляет се на смерть, на самоубийство, хотя и он лишь последнее звено в «длинной-длинной цепи» тех, кто убивал ее всю жизнь. Ибо она вся «...любовь. И секс». И больше ничего. Такова концепция, предложенная Миллером.
Это тоже вольность. В действительности Миллер едва ли был последним и роковым звеном в жизни Мерилин.
И это тоже концепция, подчиненная скорее идее образа Квентина, нежели Мэджи: история гибели Мерилин Монро сложнее и драматичнее. Но автор и не настаивает на полной идентификации героев: недаром и себя и свою бывшую жену он наделяет вымышленными именами, принимая, впрочем, свою, а не ее сторону.
Но примем это не как излишне откровенный и явно пристрастный рассказ о своей семейной жизни, а как художественный образ и как метафору.
Как метафору судьбы женщины, пришедшей в мир с богатством, которое никому не в радость. Которое профанируют в жизни, проституируют в искусстве, которое не по силам даже влюбленному мужчине и оказывается невыносимым бременем для нее самой. Таково проклятье безмерной, искупительной любви, которую несет в себе и хочет взамен Мэджи.
Воссоединим два образа одной и той же женщины, разделенные семью годами, неудачным браком и смертью, - и мы получим колеблющийся, двойственный и щемящий облик звезды, пронесшей сквозь нищету и блеск своей судьбы ненужный дар участия и любви, которые чужды нормальному строю жизни с ее борьбой за существование и конечностью чувств. Облик Неприкаянной.
4. Документальная биография
А. Вознесенский
