Рудат попал в одно из отделений, которые оцепляли и обыскивали дома, выгоняя на улицу жителей. В основном это были женщины, дети, старики и калеки, и едва ли в них можно было заподозрить партизан-подпольщиков. Они покорно сидели на своих узлах, завернув в одеяла кое-какую утварь и провизию, по пятнадцать - двадцать человек в комнате, люди из Требловки и окрестных деревень. При появлении солдат они вставали, поднимали руки и, если им приказывали, складывали ладони на затылке. Среди них были трех- четырехлетние малыши, подражавшие матерям и дедам. Как взрослые, торопливо, стараясь не привлекать внимания, они шли мимо пулеметчика, который стоял у двери и покрикивал: «Давай, давай!» - или молчал, как Рудат, механически помахивая рукой и сознавая в душе, что этим жестом посылает людей на бойню. Кое-кто мимоходом замечал пузыри у него на щеке, обожженной о кожух пулемета в ту ночь на Сейме. Он спрашивал себя, почему эти люди подчиняются, почему они покорны, и думал, что с него хватит, пора кончать, пока не поздно, но как это сделать, когда рядом торчит то Цимер, то Умфингер, то пухлый штудиенратовский отпрыск? И он все выгонял, выгонял из домов людей, чтобы их разбили на группы и чтобы Умфингер подыскал подходящих кандидатов для своей «санитарки».
Умфингер высмотрел себе двух женщин, которые показались ему впечатлительными. Он разработал так называемый анодный метод, находившийся пока на стадии эксперимента, но весьма перспективный. С помощью легких зажимов электроды крепились к физиологически самым чувствительным местам гениталий. Силу тока можно было менять - от легчайшего раздражения до резкой боли. За несколько минут - механическим способом, без малейшего умственного напряжения - можно было добиться той полной готовности к даче показаний, к которой опытные следователи стремились часами, чередуя уговоры и мордобой, вкрадчивую лесть и пытки. Умфингер велел [83] сделать чертежи этого несложного технического приспособления и снабдил их описанием своего метода. Он надеялся снискать таким образом благоволение рейхсфюрера, знавшего толк во всякого рода научных новшествах. То, что сегодня его молодцы ничего не добились, Умфингер объяснял только одним: эти штатские, этот ненужный, брошенный хлам, действительно не знали, куда ушли партизаны.
Фюдьманш придерживался иного мнения. Выслушав донесение Умфингера, он приказал ему работать - в игрушки играть некогда. После чего Умфингер, доведенный несправедливыми упреками до белого каления, взял в оборот одну из женщин, на вид городскую и и довольно интеллигентную, и подверг ее допросу по своей старой, отработанной методике. С женщиной была маленькая девочка, и Умфингер заставил ее смотреть. Но услышал он все ту же, давно известную белиберду, никаких сколько-нибудь полезных сведений. Когда он на секунду ослабил хватку («Старею», - подумалось ему), женщина плюнула ему в лицо и выкрикнула:
– Тебя вздернут прежде, чем я сгнию!
Он приказал подогнать машину к одному из сборных пунктов, вышвырнул задушенную женщину из кузова и заорал:
– Так будет со всяким! Со всяким! До тех пор, пока я не узнаю, где партизаны!
Люди тревожно загудели. Между Вилле и Умфингером вспыхнула резкая перепалка.
– Насколько мне известно, вы не любитель женщин, - кивнул на труп Умфингер.
– Я не любитель кровожадных тупиц, которые поганят честь германской армии, - отрезал Вилле. - С этой минуты я категорически запрещаю вам вести допросы во вверенном мне районе. И извольте доложить обо всем оберштурмфюреру Фюльманшу. - Он отвернулся и через переводчика сказал, что как офицер гарантирует спокойствие и порядок, если местное население будет выполнять его распоряжения и останется на сборных пунктах.
Умфингер смотрел на него и думал: «Ах ты собака! Ну, погоди! Франц Умфингер и не таким, как ты, на хвост наступал».
Он сообщил Хазе о поведении обер-лейтенанта, а Хазе передал донесение Фюльманшу, не без намека на странные симпатии Вилле. Этот рапорт был Хазе очень кстати, потому что сам он тоже не получил никакой полезной информации. Фюльманш буркнул что-то насчет посредственностей и добавил, что будет руководить допросами лично. Он не был паникером, однако история с неуловимыми партизанами и филантропическими вывертами Вилле мало-помалу приобретала весьма сомнительный оборот.
