– Живой – не мог. – Иолай снова погрузился с головой, давая Эвриту время обдумать последние слова. – Живой – не мог. А беглец из багрового мрака Аида, убивший душу собственного внука Иолая, чтобы завладеть его телом (слова эти дались большой кровью, потому что лжи в них было меньше, чем правды)? Если предположить, что Амфитрион-лавагет в теле шестилетнего мальчишки сумел заинтересовать собой Галинтиаду, дочь Пройта? Жаль, не вовремя погибла старуха…
– Как… как она погибла?! – Эврит, расплескав воду, подался вперед.
Иолай, изо всех сил стараясь казаться невозмутимым, долго не отвечал.
– Старухе изменило ее хваленое чутье, – наконец проговорил он чуть небрежно. – Она опрометчиво решила, что Фивы маловаты для двоих таких, как мы… и оказалась права. Галинтиада просто не оставила мне выбора, Эврит.
Эврит молча смотрел в потолок.
Иолай поднял глаза – нет, трещины не змеились по этому потолку, он был чист и гладок, как черепок Мойр с еще не проявившимся жребием.
– Но ты не Одержимый, Амфитрион, – прозвучали слова басилея.
– Нет, – прошлое имя вдруг показалось Иолаю чужим. – Но и ты, Эврит, одержим Тартаром по-другому, чем покойница Галинтиада.
– Верно. Павшие для меня – союзники, но не господа. А ты, Амфитрион, ты тоже больше устраиваешь меня как опытный союзник, а не как безвольная кукла по имени Иолай. Ты ведь понимаешь, что в случае предательства… даже моего влияния не хватит, чтобы уберечь от кары тебя или близких тебе людей.
– Ты поверил мне, Эврит, – зло усмехнулся Иолай. – Иначе никогда не стал бы угрожать. Интересно, чем же ты надеешься испугать меня?
– А я и не собираюсь тебя пугать, лавагет. Просто мне надо привыкнуть к мысли, что ты – не тот человек, чье тело… носишь; и тем более не тот человек, который бросится в храм доносить богам, вопия о богохульстве, или примется трепать языком на площадях. Впрочем, я становлюсь болтливым, а это не к лицу главе Салмонеева братства.
Иолай ожидал чего угодно, но не этих слов. Да, конечно, он слышал историю об элидском правителе Салмонее-Безумце, который объявил себя Зевсом, принялся грохотать медными тазами и швырять в воздух зажженные факелы, уверяя всех, что это – гром и молния; и, наконец, стал присваивать жертвы Громовержца, после чего разъяренный Зевс – настоящий – испепелил безумца вместе со всем его городом.
Салмонеево братство?
Отзвук сумасшествия Персеевых времен?! Но если сумасшествия – почему Зевс не дал людям вдоволь посмеяться над Салмонеем, а уничтожил невинных жителей вместе с басилеем-еретиком и их городом?
– Большинство братьев сейчас здесь, в Ойхаллии, – продолжал Эврит. – Надеюсь, мне не придется формально нарушать клятву, называя тебе их имена?
– Не придется, – кивнул Иолай.
Мысли его тем временем принимали совсем иной оборот. Плешивец Авгий – ведь он правит Элидой, заново отстроенной резиденцией мятежного Салмонея! Спартанец Гиппокоонт – с этим пока неясно… зато Нелей Пилосский – внук Салмонея-Безумца по матери, фессалийке Тиро!
А Лаомедонт-троянец – не сам ли он распространяет слухи о себе: дескать, несокрушимые стены моего города возводили Феб с Посейдоном, а я потом изгнал богов прочь и даже грозился (когда боги потребовали платы) отсечь им уши и продать как рабов!
Мятеж против Олимпийцев?!
Задумавшись, Иолай пропустил последние слова Эврита мимо ушей.
Спохватившись, он затряс головой, делая вид, что в ухо ему попала вода.
Басилей Ойхаллии насмешливо наблюдал за этими действиями.
– Вот так и боги, – Эврит зачерпнул пригоршню благовонной пены и резко сжал кулак, – как вода в ухе: и слышать мешает, и не вытряхнешь… А надо бы. Пора уже нам самим брать в руки поводья истинной власти; пора нам править людьми.
Потом подумал и поправился:
– Нам, людям.
– То есть Салмонеевым братьям? – Иолай взял со стенного выступа костяное шильце, поиграл им; тоненькое жало послушно проклевывалось между пальцами и вновь исчезало.
– То есть.
– Ясно. Осталась малость – снести Олимп. Вы, случаем, не Гиганты? – особенно сукин сын Авгий? Как там рапсоды поют? «Буйное племя Гигантов, прижитое Тартаром с Матерью-Геей; питомцы недр потаенных, взрастивших погибель богам олимпийским – о медношеие, о змеерукие, о разновсякие…» По-моему, еще и бронзоволобые. Ну как?
– Остроумно, – оценил Эврит, накручивая на палец длинную прядь, намокшую и оттого из белоснежной ставшую какой-то мутной. – Нет, Амфитрион, Гиганты – это не мы. И насчет недр Геи – чушь. Гиганты…
Он вдруг стал очень серьезен, и лицо басилея измяла, исковеркала странная судорога.
– Гиганты – наши дети. Наши и Павших. Нет, не дети – внуки. А остальное – про гибель богов олимпийских – правда.
Вода сделалась на миг нестерпимо холодной.
– Но ведь… Павшие – в Тартаре! – еле выдавил Иолай. – А те, которые на земле, – чудовища! Они и на людей-то не похожи!..
