Иолай действительно видел семь щитов, семь трофеев, и еще тогда поразился их странной символике: на одном – герой грозит факелом небу и надпись: «Вопреки Зевсу», на другом – воин на башне и девиз: «Сам Арей не остановит меня!»; на третьем и четвертом – Тифон и Сфинкс, чудовища, противники богов; пятый – гладко-черный щит Амфиарая-Вещего, шестой – с изображением ночного грозового неба…
И лишь седьмой – обычный.
На нем богиня вела за руку героя.
– Видел, – повторил Иолай. – Только не хочу я об этом говорить, Гермий. Одно жаль – не дотянуться мне до Олимпа, не быть на твоем месте, Лукавый! Ну да ладно, вот помру, спущусь в Аид, встречусь с Владыкой… отведешь мою душу, Гермий? Если нет, так я сам душу отведу!..
– Ничего не выйдет.
– Почему?
– Приказ Владыки. Чтоб ноги твоей в Аиде не было. Никогда.
– Это как? – на мгновение растерялся Иолай.
– А вот так, лавагет! Что у Владыки на уме, то тьмой покрыто. Короче, не бывать тебе в Аиде. Живи пока живется, потом броди по Гее тенью – хочешь, чье-нибудь тело займи, хочешь, так скитайся… а то влезь в камень и лежи себе тыщу лет. Не знаю уж, подарок это или наказание. Только Владыка – он если решит, так Семья хоть на уши встанет, а поперек не пойдет! Понял?
Иолай встал.
– Изгоняете, значит? – недобро усмехнулся он. – Семья на Олимпе, тени в Аиде, Павшие в Тартаре – а Амфитрион-лавагет с Геи ни ногой?
– Впервой ли тебе? – тихо ответил Гермий. – Что скажешь, Амфитрион-Изгнанник?
– Скажу, Лукавый, но не то, что ты ждешь. Сказку расскажу. Жил на Крите медный великан Талос, неуязвимый исполин. И был у медного Талоса гвоздь в лодыжке, затыкавший единственное отверстие в единственной жиле Талоса. Знаешь, что было дальше, Гермий?
– Понятное дело, – удивился Лукавый. – Гвоздь выпал, кровь вытекла, Талос умер. К чему твоя сказка, лавагет?
– А к тому, что герой должен быть – хоть один. Как гвоздь Талоса. Вырвет Семья последний гвоздь, вытечет людская вера, как кровь из медного тела, – и лягут Олимпийцы мертвой грудой никому не нужного металла. Не говори потом, Лукавый, что я тебя не предупреждал!
Гермий сидел на пороге и смотрел вслед удаляющемуся человеку.
– Не скажу, – бормотал он глухо, – не скажу, лавагет… лучше бы ты ударил меня, что ли?
Крылышки на его сандалиях судорожно подергивались, словно пальцы умирающего.
Известие о том, что почетный гость уезжает, причем уезжает немедленно, ошеломило город.
Фиванцы изо всех сил пытались уговорить Иолая остаться на неделю… на три дня… на один! – Иолай был непреклонен.
Ему даже показали такое священное место, о котором не знали наверняка – к добру оно или к несчастью; и потому старались замалчивать все, связанное с двойственной реликвией.
Местом этим была глубокая трещина в земле, на западе от города, возникшая совсем недавно и при странных обстоятельствах, – Амфиарай-Вещий, предчувствуя разгром, умудрился-таки бежать из-под Фив на колеснице, но земля расступилась и поглотила аргонавта-прорицателя.
Никаких особых знамений при этом не произошло, и большинство ахейцев склонялись к мнению, что Амфиарая боги живым забрали на Олимп, одновременно недоумевая: зачем надо было ронять святого человека, чтобы потом вознести?
Иолай постоял над трещиной, плюнул в нее и велел запрягать.
Погостил, дескать, пора и честь знать!
– Может быть, мы в состоянии исполнить какое-нибудь твое желание? – спросили фиванцы.
– Какое? – криво ухмыльнулся Иолай, и горожане подумали, что не должен так ухмыляться молодой человек, не проживший и четверти века. – У меня нет желаний. Разве что… когда я умру, похороните меня в толосе моего любимого деда Амфитриона. Договорились?
И, не дожидаясь ответа, пошел к колеснице, а фиванцы переглядывались за его спиной и шептались, что просьба (или шутка?) гостя граничит с кощунством.
В самый последний момент к Иолаю подбежала толстая, запыхавшаяся женщина в наспех накинутом пеплосе.
– Я, – забормотала она, – я сиделка… из дома Тиресия, господин мой!.. сиделка я…
– Умер?! – болезненно сморщившись, Иолай придержал коней и зачем-то посмотрел в небо. – Умер старик?!
– Нет, господин мой! Жив он, жив, только плох очень… утром лихоманка била, мы думали – все, кончился вещун! Выкарабкался… и слова разные говорил. Я решила – раз про Геракла, то надо бы тебе рассказать…
– Какие слова?
– Скажите Амфитриону… да-да, так и говорил, из ума совсем выжил! – скажите, мол, Амфитриону, что Геракл умрет от руки мертвого. Пускай…
– Что – пускай?!
– Не знаю, господин мой! Не сказал. Пускай… – и все.
Иолай выругался и взял с места в карьер.
Из Фив Иолай вернулся мрачным и неразговорчивым. На расспросы близких отвечал односложно, а Лаодамия, чувствуя, что эта тема ему неприятна, вообще старалась не касаться злополучной поездки.
Но постепенно все вернулось на круги своя – то ли Лаодамии удалось отогреть замкнувшегося в себе мужа, то ли покой захолустья и подаренная Иолаю вторая молодость взяли свое.
