– …и люди смеются, – эхом отозвался Аид. – Да, смех – страшное оружие. Пострашней молний или отравленных стрел… похоже, мы действительно поторопились. Убрав Мусорщиков и их потомков, мы убрали таившуюся в них опасность, но и разрушили мост между собой и людьми. Ты помнишь, Гермий, на какие ухищрения нам пришлось идти, чтобы собрать детей Мусорщиков под Троей? Те силы, которые мы потратили на это, были достойны лучшего применения… Но и тогда нам приходилось постоянно направлять ход событий, в результате чего были ранены Арей и Афродита, – люди уже не боялись нас! Возможно, потому что мы боялись их.
– Помню, дядя. А также помню, как Посейдон с Мачехой потом ловили и добивали поодиночке уцелевших. И добили. Всех.
Гермий помолчал и процедил сквозь зубы:
– Только Одиссея я им так и не отдал!
– Ну и где он сейчас? – вяло поинтересовался Аид. – И где, кстати, обретается Амфитрион?
– Не знаю. Они больше не верят никому из Семьи. Даже мне. И предпочли скрыться, затеряться среди людей… камней, зверей, деревьев – не знаю! Все попытки разыскать их провалились. Они где-то там, в мире живых, на Гее – но где?!
– Мы убили эпоху, – медленно и печально произнес Аид после долгой паузы. – Свою эпоху. Время великих богов и великих героев. И когда труп отпылал, став пеплом, – ветер разнес его во все стороны, и тьма запустения покрыла Гею… когда-нибудь люди так и назовут время после Троянской войны – «темные века».
– Я так и думал, что ты и без меня все знаешь, – проворчал Гермий, кутаясь в шерстяную накидку.
В последнее время он стал мерзнуть.
– Знаю. Но хотел лишний раз услышать подтверждение своим догадкам. Вернее, очень надеялся его не услышать.
– И что теперь?
– Ничего. Теперь уже не важно – Павшие, Семья или Единый. Когда ты не знаешь бога, а только веришь в него – легче верить в Одного, чем во многих. Мы запретили себе являться в мир людей, мы перестали ссориться с ними, любить и ненавидеть их, мы избежали многих опасностей и забот, но близок день, когда мы просто не сможем открыть Дромос на Гею, даже если захотим.
– А Гераклу до сих пор приносят жертвы, – как-то невпопад заметил Лукавый.
– Тому? – уточнил Аид. – Или…
– Тому, – кивнул Гермий. – Который на Олимпе.
– Он все такой же?
– А что ему сделается?! Здоровый, как бык, и такой же тупой. Геба от него без ума. Раньше никому не отказывала, а теперь – ни-ни. Только с мужем. Двоих мальчишек ему родила, Аникета и Алексиареса…
– Ты пробовал с ним говорить?
– Пробовал. Без толку. Не помнит он ничего. Вернее, помнит, но…
– Договаривай, – в голосе Аида сквозило плохо скрываемое напряжение.
– Помнит – но только то, что известно всем. Подвиги помнит, но утверждает, что совершал их сам! Гигантомахию (Лукавого передернуло) помнит плохо и все время называет ее «Великой битвой». А о том, как это было на самом деле, даже слушать не захотел. Развернулся и ушел. Хорошо хоть по шее не съездил!
– Брата своего вспоминает?
– С трудом. Был, говорит, у меня брат, кажется, Ификлом звали… Был да сплыл. И куда подевался – не знаю. Помер, наверное.
– А отца?
– Он считает своим отцом Зевса! Я ему намекнул – еле потом удрать успел, от греха подальше! А Семья счастлива, их такой Геракл вполне устраивает…
– Про тень ты им, конечно, не говорил?
– За кого ты меня принимаешь, дядя? – обиделся Лукавый.
– Это правильно. Ни к чему. Совсем ни к чему Семье знать, что я уже не чувствую себя здесь единственным хозяином. Владыкой.
– Ты?!
– Я, Гермий. Потому что царство теней – это Я, Владыка Аид, Старший. Но с того дня, как здесь появилась тень Геракла, это уже не совсем Я. Это Я – и Он. Потому что он не теряет память! Он пьет из Леты, ходит мимо Белого Утеса по сто раз на дню и помнит все! Ты не забыл, Лукавый, как мы были удивлены, когда после смерти Ификла его тень не явилась сюда, и ты не смог отыскать ее на Гее?!
– Не забыл.
– А теперь… теперь их двое. Двое – но это одна тень. Или все-таки две? Я теряюсь в догадках. И ты не видел, Гермий, как он собирает их всех: Орфея, Кастора, Алкмену, Мегару, Лина, других… Мой пастух Менет, сын Кевтонима, безропотно приводит очередную черную корову, помогает совершить приношение – а потом часами сидит в кругу оживших теней и слушает их разговоры. Я видел: за их спинами, рядом с Ифитом-лучником, всегда стоит еще одна тень, такая же высокая, только она никогда не подходит к костру – даже когда приходят Медуза, Герион…
Веришь, Лукавый, – я ни разу не попытался вмешаться! Я не могу. Это удивительно, это недостойно бога, но чувство вины страшнее любого из известных мне проклятий!..
Багровые сполохи качнулись и побледнели.
Затаила дыхание Великая Река.
Тишина.
– И мальчик, по-моему, тоже сохранил память. По крайней мере, отчасти, – наконец добавляет Аид.
– Лихас? Почему?!
– Не знаю. Может быть, потому что ни на шаг не отходит от Геракла – как не отходил от него там. Может быть, потому что любил его больше всех, простив даже собственную смерть.
– Любил – больше всех?
– Ты прав, Гермий. Больше всех – кроме одного. Того, кого нет и никогда не будет здесь, в Аиде. Кроме отца.
