Напомню, что послы приехали в тот момент, когда уже было известно о прибытии в Ярославль новгородского посольства. (Не с этим ли желанием развести два посольства, чтобы они не встретились друг с другом, и связано впечатление главы новгородского посольства князя Федора Черново-Оболенского, что, «не доезжая Ярославля», их начали «ставить»?) Зная честный и открытый характер князя Дмитрия Пожарского, нет оснований считать, что он одновременно договаривался о призвании двух иноземных принцев на царство. Впоследствии, в начале царствования Михаила Федоровича, дипломаты Посольского приказа резко отказались от слов князя Пожарского, обвинив его в выманивании подарков. Посольские дьяки предположили, что князь Дмитрий Пожарский мог что-то передать на словах «без совету всей земли Московского государства», думая о получении цесарского «жалованья»; впрочем, не исключалась и вина переводчика, который тоже мог «сам собою затеять» в ожидании награды[484].
Грамота, отправленная от властей земского ополчения в Империю, является выдающимся памятником политического осмысления событий разворачивавшейся Смуты. Учитывая, что ее текст был запечатан личной печатью князя Дмитрия Пожарского, можно предположить, что он участвовал в ее составлении и разделял представленный в ней взгляд на события последних десятилетий в Московском государстве.
В грамоте немало говорилось о корнях союза между Московским государством и Империей, уходящих еще ко временам царствования Федора Ивановича. Составители грамоты вспоминали о выборах на царство Бориса Годунова «по избранью Московского государства всяких чинов людей», подробно рассказывали о появлении первого самозванца, Гришки Отрепьева, назвавшегося «царевичем Дмитрием Углетцким», противостоянии царя Василия Шуйского и Тушинского вора. Наш особый интерес вызывает, конечно, характеристика «междуцарствия» и взаимоотношений двух ополчений. В грамоте подтверждалось, что земское движение возникло под влиянием призывов патриарха Гермогена. Но приводился и новый мотив выступления земских сил в начале 1611 года: месть за «позор» царя Василия Ивановича. При описании действий подмосковного ополчения везде использовалось местоимение «мы»: «…мы… меж собою сослався, совет учинили… и пришедчи под Москву новой город каменной взяли…»; «…мы, всяких чинов люди Московского государства… стоим под Москвою другой год за правду и за свою землю». Н.П. Долинин, обративший внимание на эту фразу, истолковал ее как «признание участия казаков в общей борьбе за освобождение страны от польских захватчиков»[485]. Однако речь, по всей видимости, шла не о похвале казакам, а об осознании ополчением в Ярославле своей преемственности с делом предшествующего земского движения.
Вместо похода на Москву князю Дмитрию Михайловичу Пожарскому пришлось открывать целый «фронт» в войне против запорожских и «вольных» казаков. Впрочем, тогда трудно было определить, где сторонники Сигизмунда III, а где казачьи отряды, ушедшие из-под Москвы. Как свидетельствует июньская грамота 1612 года от «Совета всея земли» из Ярославля в Путивль, Пожарский посылал своих воевод «с ратными людьми» по соседним городам: «в Володимер, в Суждаль, в Переславль, в Ростов, на Устюжну Железнопольскую, в Кашин, на Углич, во Тферь, ко Троице в Сергиев монастырь, в Касимов и в иные городы». Было организовано целое вспомогательное войско воеводы князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского («Новый летописец» добавляет еще имя князя Ивана Федоровича Троекурова); в его состав вошли также полки «сходных воевод» стольника князя Семена Васильевича Прозоровского и князя Дмитрия Петровича Лопаты Пожарского. Рать князя Черкасского воевала с гетманом Карлом Ходкевичем, «польскими и литовскими людьми» и «черкасами». В грамоте из ополчения в начале июня 1612 года говорили об успехах этого земского воеводы и о походе против тех черкас, «которые стоят за Торжком».
