Борису хотелось оправдать доверие, которое ему оказали, передавая станок члена правительства. Но первый же день работы на новом месте для него сложился неудачно. Сказалось неумение разбираться во всех подробностях чертежей.
К концу смены какой-то парень, постарше Бориса года на три, подошел к станку. Сначала он молча следил за движениями новичка, потом поднял обработанную шестеренку.
— Тоже мне фрезеровщик, — ядовито заметил парень и со злостью кинул деталь.
От обиды Борис ничего не сказал и остановил станок.
Он даже не заметил, как подошел Сумбайкин.
— Ты чего не работаешь? Я все знаю. Язык у этого парня впереди ног бежит. Языком-то он берет, а дела не делает, — спокойно и как-то щурясь в улыбке, сказал мастер.
От слов Сумбайкина Борису стало легче, спокойнее.
— А теперь покажи, как обрабатываешь контур.
Борис положил деталь и начал ее фрезеровать.
— Да ты правильно, парень, делаешь, только вот грани отделываешь не по чертежу и делительной головкой не умеешь правильно пользоваться. Но этому мы тебя научим.
Не успел на другой день Борис встать к станку, как к нему подошел рабочий средних лет.
— Это ты Пирожков?
— Я, а что?
— У тебя, говорят, нелады с чертежами?
Борис видел этого невысокого, но крепко сложенного рабочего еще вчера, когда вместе с Сумбайкиным шел к станку. Тогда он отчитывал молодого паренька, который, не успев пустить станок, пошел в курилку.
«Ну, теперь и мне достанется на орехи», — подумал Борис.
— Моя фамилия Ермолаев, зовут Владимир, по отцу Константинович. Как тебе удобно, так и зови. А тебя как?
— Борис.
— Ну, вот и хорошо. А теперь давай учиться разбирать чертежи. Запомни на всю жизнь — чертеж — язык техники.
Легко и просто чувствовал себя Борис с Ермолаевым. Объяснял тот спокойно. Начал, как говорят, с азов, а затем постепенно перешел к разъяснению сложных операций.
Василий Константинович беседовал со своим подопечным не только о работе. Он интересовался, что делает Борис дома, какие книги читает, собирается ли учиться дальше. И Борис ничего не скрывал от Ермолаева, прислушивался к его советам.
Ему было только непонятно, почему Ермолаев так терпеливо с ним возится, часто останавливает свой станок и приходит к нему на помощь, даже после смены порой показывает, как нужно фрезеровать ту или иную сложную деталь. Об этом Борис спросил своего соседа по работе фрезеровщика Павла Кашкина.
— Да ты не удивляйся, — ответил тот, — Ермолаев — коммунист. Отец у него погиб в партизанах, а брата чуть ли не на глазах расстреляли белые. Ему несладко в жизни пришлось. Он теперь особенно заботится о молодежи. Сам хорошо работает и новичков учит. Если бы не он, не работать бы мне здесь.
— А что так? — поинтересовался Борис.
— Лодырничать я начал, хотели меня убрать из цеха, а он заступился перед мастером. «Поправится, говорит, малый. Через месяц не узнаете, хвалить будете». А после этого подошел ко мне и сказал: «Лодырь в цехе, что трус на войне: оба позорят свою родину». Эти слова меня и задели. Нехорошо мне стало, когда с трусом сравнил. Одумался после этого. А теперь, видишь — в ударниках хожу.
Борис стал больше присматриватьоя к Ермолаеву и много полезного и хорошего перенял от него. У мастера было чему поучиться.
Поразила Бориса в Ермолаеве также высокая принципиальность и любовь к коллективу.
Как-то один из фрезеровщиков пытался незаметно сдать мастеру несколько бракованных деталей за доброкачественные. Это заметил Ермолаев.
— Ты чего это делаешь?
— А тебе какое дело, не тебе сдаю, — огрызнулся рабочий.
— А кому?
— Казне.
— А казна — кто? Это советское государство. Это мы с тобой. Так кого ты обманываешь? Меня, мастера, остальных рабочих, а в нашем лице — советскую власть. Себя выгораживаешь, а коллектив цеха подводишь. Темное пятно хочешь положить на весь завод?
Бракодел пытался оправдаться.
— Лучше не выкручивайся, не лги. Кто сегодня соврет — тому завтра не поверят. Лучше бедность да честность, чем прибыль да позор.
Большое влияние на Бориса оказывали и другие коммунисты цеха: Романов, Горбунов, которые передавали молодежи свой опыт, рассказывали о событиях в стране, стремились привить качества, свойственные советскому рабочему.
Но вскоре новые мечты захватили Бориса.
Однажды летним днем над заводским поселком стал летать небольшой самолет. Он не просто пролетел над поселком, а выделывал замысловатые фигуры, которые Борис видел впервые. Самолет то резко уходил вверх, то делал петлю, то снова продолжал полет по прямой. Порой машина камнем падала вниз, совершала несколько витков вокруг Своей оси, а когда до земли оставалось около сотни метров, самолет делал неожиданный подъем и свечой уходил в голубой простор.
Это было красивое и захватывающее зрелище. И Борис с замиранием сердца следил за умной машиной, которая смело проделывала в небе сложные фигуры высшего пилотажа.
«Буду летчиком», — так решил он в тот памятный день.
