Я считаю боковые проходы, которые мы минуем, нараспев, словно молитву повторяя про себя наш маршрут. «Прямо, прямо, направо, прямо, налево, прямо, прямо, направо». После того как мы проходим поворот или перекресток, я перестаю повторять эти слова. Ни один из здешних коридоров не может называться прямым, а некоторые из них изгибаются гораздо круче, нежели нам кажется. Я полностью концентрируюсь на задаче: если я пропущу хоть один проход — нам каюк. И вообще, время тоже поджимает.
Когда от моей «молитвы» остается только «прямо, направо», я торможу и вытягиваю руку, останавливая бегущую позади Таланн.
— За углом, — тихо говорю я, — есть дверь без засова. Там в дымоходе висит веревка, она как раз до крыши дома суда. Придется поспешить. Если повара заново разожгут огонь, мы задохнемся. Ясно?.
Она хмурится и кивает.
— Но… где же Театр правды? Как же Ламорак?
Я угрюмо качаю головой.
— Мы не сможем помочь ему. У нас нет времени. Если бы он был в своей камере…
Похоже, она сжимается, замыкаясь в себе, и отводит глаза.
— Значит, придется его бросить, — с вымученной сдержанностью говорит она. — Неужели ничего нельзя сделать?
Она хочет, чтобы я возразил ей; она поворачивается ко мне и смотрит с таким обожанием и надеждой, что мне хочется выпороть ее.
— Это правда… — Внезапно мне в голову приходит ужасная мысль. — Вы, ну, ты и Пэллес… у вас есть место встречи? Ну, где вы могли бы встретиться, если бы пришлось разделиться?
Она бросает на меня косой взгляд.
— Да, конечно. Почему ты спрашиваешь? Разве тебя послала не Пэллес?
— Нет, это долгая история.
Я вздыхаю свободнее — ирония оказалась бы слишком жестокой, если б я оставил Ламорака здесь, внизу, а потом обнаружил, что он единственный знал, где найти Пэллес.
Где-то в глубине души я все же чувствую угрызения совести, Это не потому, что я знаком с Ламораком, что он мне даже нравится… скорее это нечто вроде разочарования.
Теперь я понимаю — я надеялся на то, что Ламорак окажется единственным, кому известно место встречи.
Я искал повод спасти его.
Мы не должны были даже говорить об этом. Мне следовало отвести Таланн в кухню, помочь ей вылезть в трубу и беспокоиться об этом дерьме, только оказавшись вне опасности.
Ма'элКот приказал мне не возиться с Ламораком; другой жирный слизняк отдал такой же приказ.
Все хотят, чтобы я бросил Ламорака умирать.
Один умный человек как-то сказал мне: «Они думают, что купили тебя. Думают, что теперь ты будешь делать все, что скажут».
А ведь есть и другой выход…
Я ставлю фонарь на пол и в темноте беру Таланн за руки. Ее лицо как будто светится — в сотне шагов у меня за спиной горят факелы и слышен постоянный гул из Ямы. Дыхание застревает у Таланн в горле, а глаза сияют.
— Поднимешься по веревке, — приказываю я. — Найдешь Пэллес Рил и скажешь ей так: «Кейн передает, что ты четыре дня вне связи». Она знает, что делать.
Таланн щурит глаза, ее голос обретает твердость.
— Сам скажешь.
— Надеюсь, у меня будет такая возможность. Она делает шаг назад и высвобождает свои руки из моих простым рывком и ударом ладоней по запястьям. Она оказывается в защитной стойке и тычет мне в лицо пальцем.
— Даже и не думай отправиться туда без меня.
— Таланн…
— Нет. Ламорак — мой компаньон и мой друг. Если ты скажешь, что у нас нет шансов спасти его, — я поднимусь по веревке вслед за тобой. Если ты попытаешься, я буду рядом.
Долгое мгновение я смотрю на нее и наслаждаюсь одной только мыслью, что могу стереть с ее лица это дурацкое выражение твердости. Да чтоб тебе! Но в ее глазах горит такая непреклонная, яростная уверенность, а на руках видны такие сильные мышцы, что я понимаю: мне не дано сделать это. И потом, не могу же я силой заставить ее подняться по веревке.
Кроме того, мне может понадобиться помощь.
На моем лице она легко читает решение.
— Как мы доберемся до Театра правды?
— Это несложно. Поймаем стражника и будем пытать до тех пор, пока не укажет дорогу. Пошли.
— Итак, пока сознание не вернулось, мы проводим последнюю проверку оборудования. Любой пролом в решетке или дыра в вашей одежде может иметь ужасающие последствия, в частности — как в данном случае — если нам неизвестны особые способности допрашиваемого.
Прошло несколько тысячелетий, прежде чем сознание вернулось к нему. Безотчетное неудобство оказалось жаждой — сухостью во рту, привкусом песка на зубах.
— Различные маги, подвергающиеся допросу, применяют собственные оригинальные методы. Многие из них могут частично или полностью блокировать болевые ощущения тела; таким образом, мы вынуждены работать с ними на эмоциональном уровне или, если вам больше нравится, на психическом. Рушалл, ты меня слушаешь? Обратите внимание на то, что магов необычайно сложно допрашивать. Далее: отвращение и ужас — весьма сильные инструменты, однако сами по себе они приносят очень мало пользы. Вероятно, наиболее весомым орудием в процессе прогрессирующей деградации является собственное воображение допрашиваемого. Его следует стимулировать при малейшей возможности.
