— Дайте мне профессионала Клирлейка, — потребовал он. — Это биз… администратор Коллберг.
«Это ненадолго. Я уже чувствую, что мне недолго оставаться простым администратором».
Голоса, вещающие с пяти миллиардов экранов по всей Земле, слишком торопливы — так обычно объявляют о войне. Почти все они говорят по-английски; не многие из существующих узконациональных каналов, которые располагаются где-то на задворках, могут наскрести денег, чтобы заплатить назначенную Студией цену. Эти бесплотные голоса произносят различные слова, но смысл в них один и тот же: «Вы должны увидеть это Вам должно быть интересно. Это самое важное, что только может быть в вашей жизни».
И лицо, симпатичное, честное, безупречно выбритое лицо, обрамленное вьющимися напомаженными волосами. В этом лице заключена особая власть, некое сочетание религиозной экзальтации и заносчивости, оно как бы заявляет: «Я здесь, и я все знаю. А вот вы узнаете только то, что я расскажу вам».
В нем есть сила, оно просто светится ею. Из искренних глаз на десять миллиардов зрителей изливается поток энергии.
— Прямой репортаж из центральной Студии Сан-Франциско. С вами Джед Клирлейк.
Король повышает голос, пытаясь перекричать шум дождя;
— Это тут!
Сердце у меня замирает.
Неужели я действительно подошел так близко?
Огромный остов склада смутно виден за стеной ливня. У меня холодеет позвоночник и подгибаются ноги. Я смотрю на сидящего верхом Ламорака и на Таланн, ведущую его лошадь под уздцы; они похожи на призрачные силуэты. Я наклоняюсь поближе к уху короля; поля наших шляп смыкаются — мы можем вздохнуть и поговорить.
— Пусть твои ребята войдут, — предлагаю я. — Пусть они ждут здесь, пока Пэллес не будет готова уйти, — мы не можем позволить им разговориться с каким-нибудь нехорошим дядей.
Его величество снова бросает на меня косой взгляд, словно проверяя, действительно ли я выгляжу так, как выгляжу.
— Ну ладно, — кивает он.
Затем поднимает руку и машет, призывая кантийцев. Мне кажется, они не видят этого жеста, однако вскоре начинают появляться ссутулившиеся под дождем фигуры.
— Говорю тебе, мы уже осматривали это место, Томми до сих пор тут сидит. Черт, да сам Берн вернулся сюда и обыскал помещение после той драки с дерьмом. Здесь Пэллес нет.
Я выразительно улыбаюсь.
— Ты не знаешь ее так, как знаю я. Здесь у нее свыше тридцати человек, обеспеченных едой, водой, спальными местами и нужником. Она не бросит все это — ей больше некуда идти и некому довериться. А прятаться лучше всего там, где охотники уже искали. — Я оглядываюсь: все двенадцать кантийцев уже на месте. — Идем внутрь.
Я трогаюсь первым, за мной Таланн с лошадью Ламорака. Его величество в последний раз пересчитывает свой отряд. Оказавшись внутри, он ведет нас сквозь лабиринт рухнувших, траченных гнилью балок в заднюю комнату, откуда исходит розоватый свет.
У разожженного в центре помещения костра сидит Томми. Увидев меня, он выпрямляется.
— Эй, Кейн! Что ты…
Потом он замечает позади меня короля и вытягивается по стойке «смирно», отдавая салют вначале мне, потом ему.
— Если вы за Пэллес Рил, то ее здесь нет, — говорит он. — Поесть не принесли?
— Где у них тут подвал? Как в него пройти?
— Вон туда, — показывает он. — Но…
Сквозь дверной проем он видит фыркающую лошадь, на которой сидит Ламорак, Таланн и кантийцев и в изумлении трясет головой.
— Неужели ни один из вас — ни один! — не догадался Прихватить жратву?
Я уже завладел его фонарем и разжигаю его от костра. Тяну на себя дверь и спускаюсь по скрипучим ступенькам. Его величество следует за мной по пятам. Я не могу дышать — от выброса адреналина мое тело дрожит, как натянутая тетива.
У меня получилось. Я пришел вовремя, даже с небольшим запасом. Я не верю, что действительно нахожусь здесь, что делаю все это. Мой желудок съеживается, голова кружится… наконец я в подвале.
— Видишь, — замечает король, — никого нет. Каменный пол покрыт тонким слоем воды глубиной в ладонь; она блестит при свете лампы и плещется у моих ботинок. Комната велика, отсыревший потолок на пятиметровой высоте весь в трещинах и прогибах. Повсюду валяются куски замшелого дерева, в нос шибает запах сырости и гниения. Я направляюсь в комнату, аккуратно ступая по воде. Дверей здесь нет — только проем, явно предназначенный для лестницы. Идущий за мной король замечает:
— Черт, Кейн, посвети сюда. Тут крысы кишмя кишат. Похоже, кроме них, здесь нет ни одной живой души. Из теней на меня глядят горящие красные глаза, а иногда крысы, извиваясь, проплывают у меня под ногами.
— Ну, признавайся, Пэллес, — громко говорю я. — Хватит прятаться. Нам нужно поговорить.
— Брось, Кейн, — говорит мне король, — здесь никого нет. Тьфу ты, черт! Мне крыса на ногу залезла! Да посвети ты сюда наконец!
Неужели я ошибся? Это невозможно — Пэллес поступила бы именно так.
Или нет?
— Чтоб тебе пусто было, Пэллес, если б ты знала, через что я прошел, лишь бы попасть сюда. — Помимо моей воли у меня в голосе дрожит нотка отчаяния. — Убери Плащ. У меня новости из дома!
Эта кодовая фраза известна всем актерам.
