– Да, да, да! – все более и более ажитировалась Анна Иоанновна, закусывая, по русской натуре, удила. – Знаете, баронесса, что скоро у вас будет новый повелитель: принц Мориц Саксонский, герцог Курляндский, мой муж.
Непритворная радость осветила лицо пожилой красавицы-гофмейстерины.
– Ваша светлость… какая радость! – воскликнула она. – Какое счастье! Позвольте мне, вашей нижайшей слуге, принести вам мое почтительнейшее поздравление!
И баронесса Эльза фон Клюгенау схватила руку Анны Иоанновны и прижала ее к своим губам.
Герцогиня была растрогана:
– Спасибо… Я, откровенно говоря, не полагала, что вы так любите меня…
Анна Иоанновна совсем размягчилась, слезы выступили на ее глазах. И в эту минуту она готова была всех обласкать, всем сделать приятное.
Вдруг она вспомнила о Бироне, которого вчера так резко «саданул» ее будущий супруг, Мориц. Она помимо своей воли вспомнила те «шаловливые шутки», которые она позволяла себе со своим молодым обер-камер-юнкером.
– А где Эрнст Бирон? – быстро спросила она гофмейстерину. – Позовите его сюда, любезная баронесса.
– Его нет в замке, ваша светлость, – угрюмо ответила Клюгенау, и ее лицо сразу потемнело.
– А где же он?
– Я слышала, что он поехал к обер-гофмаршалу.
– А-а!.. – протянула Анна Иоанновна. – Постойте, постойте, баронесса, что это вы плачете? Что с вами? Да неужели… – У Анны Иоанновны словно сразу глаза открылись. Она привлекла к своей широкой груди свою придворную и ласково спросила: – Вы любите Эрнста?
Лицо Клюгенау покрылось густым румянцем.
– Говорите же, отвечайте на мой вопрос! – продолжала допрос Анна Иоанновна.
– Да, ваша светлость, я люблю Бирона, – призналась томная вдовушка-гофмейстерина.
«Так вот оно что! – с усмешкой подумала про себя счастливая герцогиня. – Этот хват, Бирон, успел влюбить в себя эту стареющую немецкую „божью коровку”… То-то она частенько так злобно поглядывает на меня!»
– Ну, что же, милая баронесса, хотите, я буду вашей свахой? – рассмеялась Анна Иоанновна.
– Ах, нет, нет, ваша светлость! – в испуге замахала Клюгенау руками. – Если этому суждено быть, пусть это совершится само собой. Вы не знаете, ваша светлость, какой это настоящий мужчина!
– Что же значит «настоящий мужчина»? – уже громко расхохоталась Анна Иоанновна.
– Он такой сердитый… властный… он – лев… – сентиментально закатила глазки придворная дама герцогини Курляндской.
Уныло и пусто было во дворце полномочного резидента и обер-гофмаршала Петра Михайловича Бестужева.
После свадьбы его дочери, красавицы Аграфены Петровны, вышедшей замуж за князя Никиту Федоровича Волконского, уныние и пустота воцарились там. Но в последние дни дворец резидента был неузнаваем. Какая-то лихорадочно-суетливая жизнь била в нем ключом. То приезжали курьеры, по-видимому, с весьма важными донесениями, то прибывали влиятельнейшие обер-раты во главе с маршалом. Помещение Бестужева в эти дни походило на штаб-квартиру главнокомандующего.
Бестужев нервно расхаживал по кабинету.
Избрание Морица Саксонского герцогом Курляндским совершилось.
Для Бестужева это не явилось неожиданностью, потому что он более, чем кто-либо иной, был в курсе выборов и сам активно помогал этому. Но теперь, когда это совершилось, неясное, но властное предчувствие какой-то грядущей беды и неприятностей закрадывалось в душу ловкого, хитрого царедворца.
– А как взглянут там, в Петербурге, на это? – шептал он, схватываясь по привычке за голову.
Сегодня у Бестужева уже побывал Мориц.
Новоизбранный герцог шумно благодарил его за «содействие» и обещал никогда не забыть этой услуги.
– Мы встретимся с вами, Бестужев, у Анны сегодня вечером, – смеясь проговорил Мориц на прощание.
Бестужеву подали записку. Он распечатал конверт и быстро пробежал глазами содержимое:
«Мой милый Петр Михайлович! Что же ты не торопишься ко мне?… При всей важной оказии желательно и любезно бы для меня было видеть в моем замке моего гофмаршала».
Бестужев в раздражении скомкал и бросил на пол записку.
– Дура! Эк как обрадовалась!.. Точно простая старая дева, выскакивающая замуж… Вдова… соскучилась, расторопилась, подумаешь, горемычная… – звонко шептал он.
В дверь кабинета раздался стук.
– Войдите! – гневно крикнул Бестужев.
В кабинет быстрой, уверенной походкой вошел Бирон.
При виде своего ставленника ко двору светлейшей герцогини озлобление резидента еще более усилилось.
– А-а… Это – вы, Эрнст Иванович? – сухо проговорил он.
– Как видите, господин обер-резидент и обер-гофмаршал! – с насмешкой в голосе ответил выскочка, сын придворного конюха, непостижимым образом обратившийся в обер-камер-юнкера. – Вы, кажется, не в духе? Это меня удивляет: в Митаве ликование, целое море огней – и вдруг тот, кто способствовал всему этому, мрачнее тучи. Donnerwetter! Was soil das bedeuten, Excellenz?[5]
– Что это за тон, который вы приняли в последнее время? – затопал ногами Бестужев. – Теперь уж я спрошу вас: что должно это означать?
– Только одно: я чувствую под собой твердую почву.
– И… и давно вы стали чувствовать ее, любезный Бирон? – весь побагровел резидент российского двора.
