– Знаю, что ви имели в виду. Хорошо, идите… Нет, постойте. Почему Черчилль не расстреляет Гесса? Это было бы так красиво для британской короны.
Фитин стоял молча, даже не пытаясь ответить.
– Я вам отвечу, товарищ Фитин…
Сталин опять прикурил погасшую трубку, прищурил один глаз и сказал с особенно сильным акцентом:
– Во-пэрвих, они нэ умэют стрелять так бистро, как русские. А во-вторых, Черчилль думает, что Гесс ему для каких-то козней еще пригодится. Согласни?
Фитин молча кивнул. Сталин издал гортанный звук, похожий на смех:
– Старий дурак этот Черчилль. Старий… Но хитрий…
Премьер сидел в кресле и смотрел «Вохеншау». Новости шли на немецком языке без перевода, но он Черчиллю и не был нужен. Черчилль хотел видеть лица. Лица Гитлера, Геринга, Геббельса – он видел в этих лицах что-то важное, понятное только ему одному.
Черчилль сидел молча. Затем поднял трубку коричневого телефона:
– Зайдите.
Секретарь появился в кабинете молча, остановился перед премьером в ожидании указаний.
– Ничего записывать не нужно, мне нужен Томас Робертсон.
– Хотите, чтобы он пришел, или по телефону?
– Пусть придет.
Секретарь быстро вышел, а Черчилль сел в кресло и начал рассматривать картину на стене, изображающую бесконечную морскую гладь. Волны нереально бирюзового цвета собираются в тонкую гармошку у самого горизонта, где едва виден силуэт судна. Это была его картина. Он рисовал в стиле ранних импрессионистов и те картины, которые ему самому нравились, развешивал в своих кабинетах.
Уже через минуту дверь в его кабинет открылась и вновь зашел секретарь.
Черчилль, даже не поворачиваясь к нему, бросил:
– Как вам моя мазня?
– Сэр, да как вы…
– Ладно, ладно. Не надо говорить мне, какой я великий художник.
– Но правда, мне нравится.
– Мне тоже. Но я совсем не хочу, чтобы в будущем мои картины, не дай-то бог, сравнивали с мазней фюрера!
Секретарь сильно покраснел, и Черчилль, который повернулся к нему, это увидел:
– О, я вижу, что кое-кто уже так и думает?
Секретарь взял себя в руки:
– Господин премьер-министр, он в приемной.
– Пусть зайдет, я жду.
Томас Робертсон, начальник отдела дезинформации 1А, невысокий, полный молодой человек, держал в правой руке портфель. Он подошел к столу и вытащил из портфеля несколько листков.
– Что конкретно вас интересует? У меня тут полная информация.
– Расскажите мне поподробнее про Гесса – как его здоровье, как он себя ведет, что, в конце концов, с его психикой?
– Я был готов к этому вопросу и могу подробно ответить. За последний год он сильно сдал. Он мало ест, вообще отказывается от общения и стал очень забывчивым.
– Но фюрера он помнит?
– Он забыл, как зовут его детей. Самое главное, он не может вспомнить, как оказался в Лондоне. Но когда мы ему назвали имя Гитлера, в его лице что-то поменялось. Он сказал, что с этим человеком он дружен. При этом он не мог вспомнить, кто этот человек, чем он занимается.
Черчилль удивленно слушал, не перебивая.
– Врачи считают, что он страдает пресенильной деменцией. Она развилась у него на фоне сильного стресса, связанного с полетом. Это такой вид умственной деградации, который развивается у некоторых людей намного раньше, чем обычно.
Черчилль достал сигару, но не закурил, а отвернулся в сторону и затем спросил:
– Ему давали психотропные?
– Разумеется, ему давали сильные психотропные лекарства. Врачи считали, что у него есть и эпилепсия. По крайней мере, в начальной стадии.
По Черчиллю было видно, что он доволен этим рассказом. Он стоял почти вплотную к шефу контрразведки.
– Значит, так. Гесса посадить в одиночку, все документы, связанные с его полетом, обозначить грифом «Совершенно секретно» и закрыть в архив. Надолго. Скажем, лет на сорок-пятьдесят. Пусть к тому времени, когда мы их откроем, нас не будет на этой грешной земле.
– До 2010-го? – удивленно переспросил Робертсон. – Нас точно уже не будет.
– Или еще дольше. Пусть ни одна душа никогда и ничего…
Доктор устало ходил по комнате и периодически вскидывал вверх левую руку, повторяя при этом:
– Ну? Ну что?
Гесс, заметно осунувшийся с момента первой встречи с доктором, сидел совершенно безучастно, глядя на зашторенное окно.
Доктор приехал на очередную встречу с Гессом и уже второй час пытался провести заключительный опрос пленника. Он должен составить отчет о состоянии Гесса, и на этом его работа с заместителем Гитлера заканчивается. Так ему сообщили в управлении контрразведки.
Доктор взял стул, поставил его напротив Гесса и молча посмотрел в его лицо. Челюсти Гесса плотно сжаты, глаза смотрят прямо, на виске едва заметно бьется маленькая жилка.
– Рейхсминистр, неужели вы мне не доверяете? Столько лет. Столько лет. Разве мы не друзья?
Лицо Гесса отразило страдание, он впервые посмотрел прямо на доктора.
– Друзья? Разве вы мой друг?
– Конечно. Я никогда не был врагом.
– Как вас зовут?
Доктор удивленно кивнул:
– Доктор. Вы меня всегда звали «доктор».
– Да? Вы доктор?
