— Не учите меня. Аарон был первым в этом ряду. Если вы думаете, что я не читал их ужасные книги… — Гесс привстал, налил себе стакан воды, залпом выпил. — Евреи все приписывают себе. А между тем они продали душу дьяволу. Мы решим этот вопрос.
— О да. Мы слышали про решение еврейского вопроса… Давайте-ка я измерю давление. Что-то вы волнуетесь.
Доктор достал аппарат, а Гесс привычно оголил руку.
— И сколько вы уже решили? — сквозь губы произнес доктор, не снимая стетоскоп.
— Не понял, что решили?
— Ну, сколько вы евреев уже… решили? Кто у вас там главный — Геринг, Гиммлер?
Гесс резко выдернул руку, вскочил со стула.
— Вы полный идиот. Евреи заслужили… Хотя…
— Что «хотя»?
— Я спас семью Маннов… В ноябре тридцать восьмого, я получил телефонограмму, что Геринг начал акцию в Берлине.
— Акцию? Убийства называются теперь акцией? Это была знаменитая своей жестокостью «хрустальная ночь»!
— Ладно, — неожиданно тихо ответил Гесс, — я дал указание вывезти семью Манна в безопасное место… Потом их переправили во Францию.
Доктор, не реагируя на примирительный тон Гесса, стал собирать чемоданчик. Гесс помолчал несколько секунд.
— Доктор… Нас рассудит история…
— Уже поздно, рейхсминистр. Молитесь лучше своим богам, пока бог евреев не пришел за вашими душами.
Доктор поклонился Гессу и вышел из комнаты. Он спустился по лестнице на первый этаж, прошел через узкий проход в подвальное помещение.
У тяжелой стальной двери стояли двое в штатском, один молча нажал кнопку на стене, и дверь бесшумно отъехала в сторону.
Маленькая комнатка три на четыре, рабочий стол с шифровальным аппаратом, два телефона без номерных дисков. Окон в помещении нет, слышен звук невидимого вентилятора. Шифровальщик молча склонился над машиной.
— Премьер-министру. Лондон, 17 августа 1941 года. Состояние пациента нормальное. Адекватен, память сохранена, эмоции соответствуют раздражителям. Признаков депрессии нет. Психофизиологическое состояние не вызывает опасений. В порядке превентивного лечения пациент получит таблетки для лечения язвы желудка. От приема таблеток пациент не отказался.
Перед столом Гитлера стоял Мартин Борман.
Борман, полноватый, средних лет мужчина, был одет в свободный мундир серо-мышиного цвета без воинских знаков отличия. Только на кителе, застегнутом на все пуговицы, под самым воротником пришпилен крест за заслуги. На рукаве — красная повязка со свастикой. По лампасам на его тщательно выглаженных брюках можно было угадать генеральское звание.
Перед собой на вытянутых руках Борман держал бумажную папку, в которой можно было различить листы с крупным машинописным шрифтом.
Все знали, что Борман близорук, но он избегал носить пенсне, как это делали генералы Генштаба, и его доклады всегда печатались крупным шрифтом.
— Мой фюрер, по моим сведениям, Гесс предал рейх, — Борман сделал шаг к столу и продолжил: — Нет никаких сомнений в этом. Прошу разрешить принять меры к семье.
Гитлер, не глядя на Бормана, покрутил в руке карандаш, пытаясь его острием наколоть кусочек резинки, лежащей на столе.
— Говорите, нет сомнений, Борман?
— Нет, мой фюрер.
— Вы уверены? — Голос Гитлера был спокоен, только движения карандашом выдавали его состояние.
— Да. Все здесь, — Борман постучал пальцем по папке, показывая, где у него информация на Гесса.
— Тонковато. Тонковато, рейхсляйтер. Папочка очень тонкая. Это все, что у вас есть на Гесса?
Борман все еще не понимал злой иронии Гитлера.
— Тут достаточно, мой фюрер.
Гитлер вскочил, оперся обеими руками на стол и несколько секунд смотрел на Бормана молча, затем неожиданно начал кричать, жестикулируя одной рукой:
— Вы меня спросили? Вы мне пришли дать указания? Чушь. Вы городите чушь, Борман! Кто вас надоумил этой низости? Это не ваше дело — судить Гесса. Радуйтесь, генерал, что заняли его кресло. Вам мало этого?!
Борман вытянулся, принимая позу солдата, стоящего у флага рейха, быстро закрыл папку и вскинул правую руку вверх.
— Яволь, майн фюрер, зиг хайль!
— Вы идиот, Борман?
— Нет. Я понял теперь, что нам нужно. Понял.
— Поняли? — Гитлер неожиданно снизил тон. — Не уверен, Борман, не уверен.
Борман, поняв, что вспышка ярости фюрера позади, тихо вздохнул и опять открыл папку.
— Я понял, что это был ошибочный доклад. Точнее… Я неправильно оценил ситуацию. Конечно, Гесс делал все во славу рейха и вас, майн фюрер!
— Совсем не уверен, совсем. Все с самого начала!
Борман подошел ближе к столу, и было видно, как он боится гнева Гитлера, но голос его оставался ровным, руки не дрожали. Только взгляд, который Борман не отводил от папки, выдавал его внутреннее напряжение и страх.
— Разумеется, мой фюрер. Нам известно, что ваш заместитель…
— Ваш шеф, Борман. Ваш. Гесс в первую очередь ваш шеф, не забывайте ваше место, — спокойно заметил Гитлер.
— Конечно. Так точно! Рейхсминистр Гесс, по нашим сведениям, был ранен при приземлении…
— В него стреляли?
— Нет. Самолет был сбит. Ничего страшного, он здоров.
— Борман, откуда такие точные сведения?
— Наша сеть. Там есть наша сеть.
— Ваша или Гиммлера?
