С восстановлением мира Мопассан уезжает в Париж, и здесь начинается новая эпоха его жизни. Годы детства, материнское воспитание, ежедневное общение с нормандской природой, мечты юности, литературные планы, тайные честолюбивые желания — все это как бы на время отходит на второй план и уступает место иным заботам и привычкам. Перемена эта сначала главным образом внешняя, и нам еще предстоит показать, как парижская жизнь впоследствии преобразила Мопассана, какие импульсы дала для творчества и что забрала взамен… Впереди — период постижения законов и тайн литературы, период проб и роста — начало пути к славе.
Мопассан говорит в одной из своих книг о «той непобедимой тоске оторванных от родной земли, которой страдают люди, замкнутые в городах, в силу обязанности или профессии, все те, чьи легкие, глаза и кожа в качестве первоначальной пищи имели широкое небо, чистый воздух полей и чьи маленькие ножки бегали в детстве по лесным дорогам, полевым тропинкам и покрытым травою берегам». Без сомнения, он сам чувствовал эту печаль и тоску, когда для того, чтобы переехать в Париж и запереться в узкой и темной канцелярии министерства, он покинул луга и береговые скалы Нормандии. В детстве ему было неуютно в городах; он страдал в Ивето и в Руане, где его тоска по деревне усиливалась за казенными стенами интерната. Если парижская жизнь и захватила его, если он с чисто юношеским пылом отдался лихорадке нового существования, то сохранил, тем не менее, сильное пристрастие и к удовольствиям своей юности, к здоровым радостям, к чистому воздуху и отдавался им без устали. Поэтому Мопассан в то время, несомненно, являлся менее поэтом, писателем, завсегдатаем литературных салонов и редакций газет, чем здоровым и сильным гребцом, царем руля между Шату и Мезон-Лафитом. Лучше всего именно этого гребца и знали его друзья и охотно нам о нем рассказывали.
Все, кто бывал у Мопассана в период между 1871 и 1880 годами, помнят его веселым товарищем, хитрым, энергичным и сердечным, обожавшим поля, деревенские пирушки, греблю и шутки[66]. «В его внешности, — сообщает нам один из тогдашних его приятелей, — не было ничего романтического. Круглое лицо, загорелое, как у рыбака, открытость, простое обхождение, простые манеры… Мы часто воображали, что бессонница, диспепсия и некоторые другие нервные расстройства обязательно должны быть у каждого писателя. Мопассан той эпохи отнюдь не походил на неврастеника. Цвет его кожи напоминал деревенского жителя, загорелого от ветров, говорил он «с растяжкой», как говорят в деревнях. Он только и мечтал о прогулках за город, о спорте и речной гребле по воскресеньям. Ги хотел жить не где-нибудь, а только на берегу Сены. Ежедневно вставал он с зарей, мыл свой ялик, выкуривал несколько трубок и как можно позднее вскакивал в поезд, чтобы ехать в город, томиться в своей административной тюрьме. Он много пил, ел за четверых и спал, не просыпаясь в течение ночи; остальное в том же духе…»[67] Эмиль Золя, познакомившийся с Мопассаном в то же время, описывает его как красивого малого, небольшого роста, но хорошо сложенного, сильного, с вьющимися усами, густыми волосами, неподвижным взглядом, наблюдательным и в то же время несколько рассеянным, с квадратным лбом; «с внешностью молодого бретонского бычка», прибавлял Флобер.
Другой[68] также отмечает его удивительное здоровье, свежий цвет лица, крепкие, широкие плечи.
