Помимо этого, ведя свободную, независимую жизнь, он хорошо узнал народ, с которым сталкивался ежедневно. Он жил в тесном общении с рыбаками и крестьянами, выбирая себе товарищей из их среды, разделяя их опасности, участвуя в их наивных развлечениях. Столько рассказов, которые ему суждено было впоследствии включить в свои произведения, являются описаниями скромной действительности, которую он наблюдал, отмечал и, быть может, сам переживал! Между собой и детьми рыбаков, которых он выбирал себе в товарищи, он не делал никакого различия; абсолютное равенство было правилом в их играх и прогулках, в которых он уговаривал их участвовать. Вот эпизод, рассказанный госпожою де Мопассан и показывающий, с какой очаровательной и тактичной фамильярностью он обращался с друзьями, которых себе выбирал. Однажды он задумал прогулку с Шарлем, сыном рыбака, и одним мальчиком из семьи буржуа. Мать юноши приняла Ги де Мопассана любезно, но к другому товарищу отнеслась высокомерно:
— Шарль, — сказала она, — понесет, разумеется, корзину с провизией.
Шарль покраснел от стыда; с ним обращаются, как со слугой. Но Ги почувствовал, что товарища обидели незаслуженно и несправедливо и вмешался:
— Разумеется, сударыня, мы понесем корзину по очереди; и очередь начнется с меня.[41]
Зато и обожали же молодого Ги все местные рыбаки! Они увозили его с собой в море, и ребенок не боялся отправляться с ними в бурную погоду. Чаще всего мальчика поручали лоцману из Фекана. Но иногда он отправлялся наудачу, и госпожа де Мопассан помнила тревогу, в которую ее не раз погружало отсутствие сына в бурные дни. Отзвуки тех безрассудных проделок можно уловить во многих рассказах писателя. Впоследствии, мысленно возвращаясь к этой полной приключений жизни, память о которой не покидала его до самой смерти, Ги де Мопассан говорил: «Я чувствую, что в моих жилах течет кровь морских разбойников. Для меня нет лучшего удовольствия, чем отплывать в весеннее утро на моей лодке, заходить в неизвестные гавани, проводить целые дни в новой обстановке, сталкиваться с людьми, которых я никогда не увижу, которых покину с наступлением вечера, чтобы снова уплыть в море, ночевать под открытым небом, направлять руль по воле фантазии, не сожалея о жилищах, где рождаются, длятся, замыкаются и угасают жизни, не испытывая желания бросить где-либо мой якорь, как бы ласково ни было небо, как бы приятна ни была земля…[42]
Бродячая жизнь на яхте «Бель-Ами» позволила Мопассану впоследствии вернуться к этим незабвенным впечатлениям детства.
По-видимому, Ги нечасто приглашал к участию в своих прогулках и играх брата Эрве, бывшего шестью годами моложе его; Эрве вообще не занимал большого места в жизни Ги, и нам не придется говорить о нем на страницах этой книги[43].
Когда сыну исполнилось тринадцать лет, г-жа де Мопассан сочла своевременным изменить его бродячую праздную жизнь. Семейные дела часто вызывали ее в Фекан; она не могла наблюдать так неотступно, как ей хотелось бы, за воспитанием сына, которое она стремилась сделать совершенным. Г-жа де Мопассан, исполненная материнской любви, начинала испытывать тревогу, предвидя возможные опасности и соблазны. Как ни были нежны ее заботы, как ни было солидно ее собственное образование, она чувствовала, что ребенку нужны другие уроки.
Ги поступил в семинарию в Ивето. Он чувствовал себя очень несчастным, совсем не будучи подготовленным к дисциплине и отсутствию свободы передвижения. О резвых проделках в Этрета остались лишь воспоминания. Многим известно, что представляла собой в то время семинария в Ивето, эта «цитадель нормандского духа»[44], где встречались сыновья богатых землевладельцев и местных аристократов; они поступали туда, чтобы изучать латынь, некоторые из искреннего стремления к священническому званию, а большинство — с целью избежать воинской повинности; там все усваивали особые манеры и произношение, которые сохранялись у них, по-видимому, на всю жизнь, и по которым много лет спустя они узнавали друг Друга.
