Ги де Мопассан полностью

«В настоящую минуту, — пишет он, — я переживаю ее муки, с грустью рассматриваю мои белые волосы, мои морщины, поблекшую кожу щек, все дефекты существа, выходящие наружу. Потом, когда тоска по молодости доходит до жесточайших страданий, когда я вдруг нахожу очень верное волнение, очень характерную подробность, я вздрагиваю от радости».

(Из неизданного письма).

Иначе обстояло дело с романом «Наше сердце». Автор должен был заметить, что его метод неприменим для создания образа госпожи де Бюрн; эта сдержанная и благородная душа требовала других комментариев, нежели сестры Рондоли; по неволе ему пришлось употребить непривычное для него орудие психолога-аналитика, и оно плохо слушалось его.

В обоих романах выделяется один характер, тщательно изученный и мастерски обрисованный, и это — сам Ги де Мопассан.

Его чудесные качества рассказчика — умение сгруппировать факты и сохранить единство впечатления — слабеют; ему как бы не по себе в чуждой сфере, он отдаляется от французских традиций, подпадает под чуждое ему влияние северных писателей с их таинственным мистицизмом.

Тем не менее в обоих романах мы встречаем много поразительных страниц, и они привлекают нас в смутные часы нашей жизни. Все же можно сказать, что, потеряв невозмутимость, автор потерял и гений, а сохранил лишь увлекающую, художественную виртуозность.

Наконец, Мопассан должен уступить настоятельной потребности высказать свои томления и свои страдания: он начинает говорить от первого лица, не прикрываясь более своими персонажами. И великолепный монолог превращается в шедевр — «На воде». Когда ужасная болезнь все ближе и ближе подступает к нему, и вечная ночь готова окутать его своим покровом, он покидает Париж и ищет последней иллюзии у залитых солнцем берегов Средиземного моря.

В одну из этих поездок он пишет «На воде» — свое завещание, свою исповедь; он завещает свои последние мысли тем, которые будут жить после него, и говорит последнее прости всему, что любил. «На воде» — выражение крайнего пессимизма — навсегда займет место рядом с Вертером и Рене, Манфредом и Оберманом.

Затем великий писатель вступает в мрачное преддверие смерти — безумие. Неоспоримые симптомы общего паралича присоединяются к неврастении. Мопассан неузнаваем. Те, которые, подобно мне, встретили его, исхудалого и дрожащего, в дождливое ноябрьское утро, когда в Руане открывали памятник Флоберу, едва узнали его. Я никогда не забуду это лицо, измененное страданием, эти большие глаза, в которых застыл ужас затравленного зверя и протест против несправедливости жестокой судьбы.

Болезнь быстро прогрессирует и доставляет ему утонченные страдания, так как, несмотря на припадки мании преследования и перемежающиеся периоды возбуждения и угнетения, он в течение долгих месяцев сохраняет полное сознание, позволяющее ему присутствовать при зрелище собственного медленного разрушения.

Мопассан переезжает в Канн, живет по соседству с матерью. Он читает медицинские книги и, вопреки очевидности, упорно приписывает свои страдания «ревматизму, локализованному в мозгу», схваченному среди туманов Сены.

Временами он испытывает несбыточные надежды:

«В настоящую минуту солнечное тепло проникает в мои окна! — пишет он. — Отчего же я не могу вполне предаться счастью этого ощущения? Собаки, которые воют, хорошо передают это состояние. Это печальная жалоба, которая не обращена ни к кому и никогда ничего не высказывает, бросая ночи крики тоски, которые мне хотелось бы издавать. Если бы я мог, я пошел бы на большую равнину или в глубину леса и там, в темноте, выл бы целыми часами. И я думаю, что это облегчило бы меня».

(Из неизданного письма).