— не считать, что вараны глупее баранов, когда они утверждают, что век драконов давно прошел;
— не ограничиваться самообороной: по примеру Пескаря и маленького Рачка оборонять не только себя, но и своих товарищей;
— не опускаться прежде времени на дно, как молодые платаксы;
— помня, что в мире не дремлют страхоулавливатели, никогда не поддаваться страху;
— учтя пример птички Гуатити, твердо знать: самая надежная безопасность — это безопасность коллектива, в котором живешь.
У Птиходеры все не как у людей и даже не как у остальных беспозвоночных. Не зря ее относят к кишечно-дышащим: она, представьте себе, дышит кишками. Сидит себе на дне моря и дышит кишками, как какой-нибудь йог. И когда ей грустно — вздыхает кишками, а когда затаит дыхание — спрячет подальше свои кишки.
Может, потому, что у Птиходеры все не как у людей и даже не как у остальных беспозвоночных, ей легче обзавестись новым туловищем, чем новым хвостом. Оставьте ей хвост — и у нее появится новое туловище. Но отнимите у нее хвост — и у нее больше никогда не будет хвоста.
Один хвост останется — и от него пойдет Птиходера. Полхвоста останется, четверть хвоста останется — и от них пойдет Птиходера. А от Птиходеры что пойдет? Ничего не пойдет. Даже хвост не пойдет, если Птиходера останется без хвоста. Так кто же тут у кого хвост? И кто у кого Птиходера?
А вы говорите: одна голова хорошо, а две лучше, а три еще лучше… Пока вы тут считаете головы, Птиходера, чего доброго, останется без хвоста…
Если Линя вытащить из воды, он линяет, как плохо выкрашенная рубашка. Он ведь, собственно, и не рассчитан на то, чтоб его вытаскивали из воды. Поэтому он линяет, меняет окраску, пытается приспособиться к новой среде, стать таким же, как воздух: не только бесцветным, но даже прозрачным.
Но это ему не удается. Линять-то он линяет, но — не настолько, чтобы стать совершенно незаметным. И, глядя, как он линяет у всех на глазах, его называют Линем. Вполне заслуженно.
Не каждому удается получить такое заслуженное название.
Например, Белку назвали Белкой, хотя белые белки в природе большая редкость. Гораздо чаще встречаются серые белки, но Серной называют совсем другое животное. Животное, которое никогда не бывает серым.[37]
А разве Лягушку заслуженно назвали Лягушкой — от слова „лягать?“ Назвали бы Лягушкой Лошадь, это было бы понятно, потому что Лошадь лягается, А Лягушка ни разу в жизни еще никого не лягнула.
А каково Страусу, которого назвали на воробьиный манер? Ведь в Греции, откуда это название пришло, Страусом называли воробья. И пока этот воробей Страус летел к нам через разные другие страны, все как-то забыли, что он воробей, и назвали его именем не воробья, а самого настоящего страуса. Каково Страусу сознавать, что где-то в Греции его имя таскает каждый воробей?[38]
Теперь возьмем Дикобраза. Когда его назвали Дикобразом, этим хотели, видимо, подчеркнуть, что образ у него какой-то дикий, нецивилизованный. У остальных зверей цивилизованный, а у него нецивилизованный. Вроде бы он самый дикий из всех зверей. Дескать, Волк — не дикий, Тигр — не дикий, а Дикобраз — дикий. Вот, мол, тебе за это и имя такое: Дикобраз.
Ну, хорошо, пускай он дикий, но он, по крайней мере, не хищный, как некоторые. Тот, кто разбирается в животных, никогда не отнесет Дикобраза к отряду хищных, а всегда отнесет его к отряду грызунов. Между прочим, к отряду грызунов относятся Бобры, известные своей высокой строительной культурой. Вот тебе и дикие.
Почему же Дикобраза назвали Дикобразом? Может, потому, что он покрыт иголками? Но разве только Дикобраз покрыт иголками? Многие животные покрыты иголками — надо же как-то обороняться. Те, кому нужно нападать, а не обороняться, обычно вооружены не иголками, а когтями и клыками.
А Дикобраз вооружен только иголками. У него тридцать тысяч иголок, но ни одна из них не служит Дикобразу для нападения, а все служат исключительно для защиты.
И ведь в конце концов: Ежу никто не считает его иголок и никто не называет его Дикобразом — разве что по ошибке, от незнания зоологии. И Ехидну никто не называет Дикобразом, хотя и у нее иголок достаточно. Так почему же Дикобраза называют Дикобразом?
Да, не тех называют дикими, кого бы следовало называть. Карликовую антилопу назвали Дикдик — вроде бы она вдвойне дикая. А сколько в ней этой дикости? Каких-нибудь три килограмма. А в Тигре чуть ли не триста. Больше в сто раз.
Нет, не антилопу, а тигра надо было назвать Дикдик, и даже не Дикдик, а Дикдикдикдик, сто раз Дик…
Хотя, конечно, дело не в названии. Тот, кто животных знает только по названиям, может смело считать, что он их не знает. Если мы будем судить по названию, то, чего доброго, можем испугаться безобидного Кускуса из отряда сумчатых. И пока мы будем пугаться Кускуса, нас укусит тот, кого не называют Кускусом, но кто по своим повадкам — настоящий Кускус.
Дикобраз нас не укусит. И Дикдик нас не укусит. И даже Кускус нас не укусит.
