Она прилетит, конечно же, она прилетит, пусть только наступит мирное время! А оно наступит. Сколько б ни стреляли охотники, как бы ни охотничали они на земле, но мирное время наступит… И наступит оно тогда, когда прилетит назад Бескрылая Гагарка…
Над чем смеется птица Кукабарра? В лесах, в которых она живет, гораздо больше страшного, чем смешного. Мороз подирает по коже — тот самый мороз, о котором рассказывают птицы, прилетевшие с севера, — продирает по коже здесь, посреди тропических лесов. И в глазах темнеет, как будто наступила полярная ночь, о которой рассказывают птицы, прилетевшие с севера…
Над чем же смеется птица Кукабарра? Она смеется утром, едва проснувшись, и в полдень, перед тем как съесть свой обед, она смеется каждый день, в одни и те же часы, хотя для смеха нет никакого повода. Она смеется так громко, что все страхи, которые бродят в лесу, отступают куда-то в глубину, прячутся за деревьями. И уже не так подирает мороз, и светлеет полярная ночь…
Так вот почему смеется птица Кукабарра! Потому что вокруг больше страшного, чем смешного, но если посмеяться, если хорошо посмеяться, то вокруг станет больше смешного, чем страшного.
Там, где дело касается любви, все становится с ног на голову, и безумное оказывается разумным, а разумное теряет всякий смысл. Все мечтают о безумной любви, и никто не мечтает о разумной. Слишком разумную любовь называют любовью по расчету.
Тот, кто не может рассчитывать на безумную любовь, вынужден ограничиться любовью по расчету. Крапивник вряд ли может привлечь кого-нибудь своей внешностью: у него этой внешности сантиметр-другой — и обчелся. Такая маленькая птичка — не на что и смотреть. Но если взять Крапивника вместе с его участком, тут уже будет на что посмотреть. Каждый сантиметр вырастает в гектар — вот он какая птица, Крапивник!
Другие строят одно гнездо и поэтому имеют одну жену. Крапивник строит пять гнезд. Шесть гнезд. Восемь гнезд. Причем все это большие, массивные гнезда, способные придать вес, чтобы прочно стоять на земле, а не летать в облаках, потому что летать Крапивник не любит. Летать хорошо, когда не от чего улетать, а когда есть от чего улетать, летать не захочется. Да и когда тут летать?
Крапивник хлопочет на своем участке, строит гнезда и при этом громко поет. При его внешности ему нужно очень громко петь, чтоб на него обратили внимание.[39] Тем более что гнездо у него не одно, а целых пять или восемь, и в каждое гнездо нужно поселить жену. И не из-за какой-то там безумной любви, а по обычному расчету: чем меньше любви, тем больше жен, а чем меньше жен, тем больше любви. Таков суровый закон природы.
К слову сказать, безумная любовь редко гнездится в роскошных, благоустроенных гнездах. У птиц Калао настолько плохо с жильем, что им приходится жить по очереди. Пожил немного — дай другому пожить: вон они уже встали в очередь. Супруге Калао приходится замуровывать себя в дупле: ей нужно спокойно посидеть, чтобы у нее что-нибудь высиделось. И, понимая это, ее супруг помогает ей замуровываться, оставляя для свиданий узкую щель. Потом в эту щель он будет носить жене провизию, и все будут завидовать ему, потому что каждый был бы рад носить своей жене еду, но сначала нужно упрятать жену в дупло.
Для супруга Калао время пролетит незаметно: пока он будет мотаться туда-сюда, глядишь, у него в дупле что-нибудь высидится. И станет Калао носить пищу всей семье — вот это будет настоящая радость! А когда потомство подрастет и супруга Калао, взломав стенку, выйдет к своему супругу на волю, он не узнает ее, располневшую там, взаперти, а она не узнает его, отощавшего здесь, на свободе.
Но потом он ее узнает. Узнает свой труд, свои бессонные ночи, узнает все, что оторвал от себя, чтобы вложить в это разжиревшее, но по-прежнему любимое тело. А она подумает, что он отощал от любви, потому что мужчины плохо переносят разлуку. И это будет — как свадьба, как новая любовь, и все будут радоваться, что дупло наконец освободилось.[40]
Впрочем, разве счастье в дупле? Разве счастье в гнезде или в норе? Счастье не втиснешь ни в какую нору, поэтому оно никогда не имеет крова.
Жены Крапивника этого не понимают. И жена Медного Дятла этого не понимает. И она считает, что ее Медный Дятел лучше, чем Золотой. Она делает вид, что не замечает Золотого Дятла, и держится за своего, за Медного. Чем это объяснить?
У Медного Дятла всегда полны кладовые. Он срывает с дубов желуди и прячет их в стебли агав. И когда всем захочется желудей и все полетят искать их на дубе, то, конечно, никто их там не найдет, — потому что кому же придет в голову искать желуди в стебле агавы?
Хитрый Дятел. Хоть и Медный, а хитрый. Впрочем, он ведь не Золотой, ему нечем блистать. Ему, для того чтоб блистать, приходится иметь кладовые.
Золотой — другое дело, этот может сам по себе блистать. А что толку? Ну, полюбуешься на него, но долго ли сможешь любоваться?
