И нужно спасти, переместить, переселить более двадцати миллионов семей, обремененных тяжестью многотрудной жизни. Заставить их бросить дом, за который наконец-то выплатили половину ссуды, пианино, купленное для дочери ценой огромных жертв… Все бросить и отправиться в чужие края, в неизвестное завтра?..
– Задумался? Давай выходить, – отстегнув ремень, брат хлопнул Онодэру по плечу. – Рановато немножко, но не пообедать ли нам? Как ты насчет рыбки, кузовка, а?
– А что, можно кончить пост? – рассеянно спросил Онодэра.
– А почему нет? Я вчера весь день и сегодня до двенадцати постился. Похороны фактически уже кончились… – брат легко спрыгнул на землю. – Только жене не говори. В последнее время она вдруг стала проявлять строгость в таких вопросах. Возраст, наверное, сказывается.
Пообедали в районе Хокусинти, в японском ресторане, где хорошо готовили рыбу и который славился своим сакэ. Онодэра выпил много, – давно он уже так не пил, но почему-то почти не опьянел. Они вышли на улицу и окунулись в море света, хотя его здесь было чуть меньше обычного – экономили энергию. Ведь приходилось снабжать пострадавший от землетрясения район Токио, да и в самой Осаке станции снизили выработку электроэнергии из-за опускания почвы. Тем но менее у баров, как всегда, весело звучали звонкие голоса женщин, которые провожали и встречали клиентов.
Брат предложил походить по барам, а потом заночевать у него, но Онодэра отказался – необходимо было рано утром вылететь в Токио. Номер у Онодэры был заказан в отеле при аэропорте, да и билет на самолет забронирован.
– Обойдись уж без меня на завтрашней церемонии… – сказал он брату. – Мне, правда, тяжело уезжать… Опять же родственники ворчать будут…
– Не беспокойся, положись на меня, – успокоил брат, оплачивая счет. – А сюда будешь наведываться? Или опять надолго исчезнешь?
– А-а… – издал неопределенный возглас Онодэра, думая о бесконечной и странной работе, которая вновь начнется с завтрашнего дня. – Не знаю еще… Я тебе сообщу, что и как…
Выходя из маленького кабинета, брат вытащил из внутреннего кармана пиджака узкий длинный конверт.
– В таком случае возьми вот это, – сказал он. – Память о матери.
Онодэра взял конверт. В горле что-то застряло, готовое вырваться, но сказал он совсем не то, о чем думал.
– Брат, отправляйся в Канаду, так будет лучше! Так будет лучше… – повторил он горячо и взволнованно. – Обязательно надо ехать!
– Чудной ты! – рассмеялся брат и двинулся вперед. – А ты сам-то как, какие у тебя планы? Не пора ли тебе обзавестись семьей? Холостяк после тридцати, это как-то уже нечистоплотно…
Они расстались у ресторана – брат пошел в одну сторону, он в другую… На каком-то здании бежали буквы светящихся новостей: «Извержение кратера Хоэй вулкана Фудзи».
Город тонул в леденящем февральском холоде, с неба начинал сыпать колючий редкий снежок, но на центральной улице царило обычное вечернее оживление. Все тот же поток машин. Все те же банкеты в ресторанах. Служащие фирм – дельцы и деляги – на отдыхе. Продефилировала подвыпившая компания, распевая военную песенку. Молоденькие хостэс с обнаженными плечами, дрожа от холода, отвечали визгливым смехом на фривольные шутки клиентов. Размеренной походкой прошагал господин в роскошном тяжелом пальто. Перебежала улицу официантка, старательно и зябко придерживая подол кимоно. Девочка-цветочница, закутанная в платок, предлагала прохожим букеты. Прошел бродячий певец с аккордеоном и гитарой. С передвижных лотков продавали – в расчете на хостэс – горячие шашлыки из каракатицы. Дверь общественной столовой – единственной на всю улицу – широко открыта, видно, как валит пар от только что вынутой из котла лапши.
Шагая в этом столпотворении под ледяным боковым ветром, Онодэра почему-то вспомнил, что скоро праздник Взятия воды Февральской башни храма в Пара. Эта мысль заставила его содрогнуться.
Жизнь идет, как обычно. Все живое ждет прихода весны… В этой круговерти каждый человек думает о своем завтра. После суровой зимы наступает весна, расцветает сакура, подрастают дети, наступает новый учебный год, рядовой служащий становится столоначальником, хостэс находит покровителя и открывает свое дело или выходит замуж. В неотвратимом ходе времени люди вынашивают свои скромные надежды, ждут смены времен года, размышляют о жизни, расцвеченной небольшими радостями, замутненной горестями. Онодэре опять сделалось нехорошо, как тогда в кабине вертолета. Теперь от всей этой жизни он отделен прозрачной стеной. Это не просто стена, это экран смерти. Если смотреть на жизнь с его стороны, любая самая веселая сцена обретает черты смерти. По залитой светом улице шагают бесчисленные пары туфель, каждая пара несет жизнь… И опять горячий комок подкатил к горлу Онодэры.
«Бегите! Все бегите! Спасайтесь!» – захотелось крикнуть ому.
