— Нет! Нет!.. Я… Лучше я, если придется вас покинуть…
— Да что ты болтаешь!.. — он слегка повысил голос. — Кажется, тебя не так воспитывали, чтобы ты в решительный час несла взякий вздор… Ты поедешь туда… и будешь… жить во что бы то ни стало… Я ничего не велю тебе делать, не требую, чтобы ты там чем-то себя утруждала… Просто живи… Самое главное, чтобы ты прожила долго… Полюбишь мужчину, выходи за него замуж… Я тебе все время твержу: все сделано, чтобы ты прожила безбедно… Но, должен тебе сказать, что жизнь… вообще-то… тяжелая штука… и горькая…
Девушка, не выдержав больше, взмахнула широкими длинными рукавами кимоно и уткнулась лицом в татами. Ее тонкие плечи затряслись, послышались рыдания. Быстро глянув на появившегося у порога Ёсимуру, старик твердо сказал:
— Принеси во что переодеться… Брюки… нет… джинсы, так это, кажется, зовется, вот их и принеси, — он слегка закашлялся. — …Видишь, сколько с тобой хлопот…
Земля снова загудела, и комната заходила ходуном. Ёсимура пошатнулся. Фусума, выскочив из проемов, упали, подняв клубы пепла. В пустом доме что-то с треском рухнуло. Основательное здание противно скрипело и трещало, со двора донесся шум обвала.
— Торопитесь… — сказал старик. — Дорога станет непроезжей…
Ёсимура, шатаясь, вышел из все еще пляшущей комнаты. А старик, как будто что-то вдруг вспомнив, сказал:
— Ханаэ…
Девушка подняла залитое слезами лицо.
— Покажись!
Вытянув шею, она несколько раз глубоко вздохнула, перевела дух и встала. Выпрямилась. Зашуршало оби, шелковое кимоно с легким шелестом соскользнуло с плеч, и в сумрачном запустении комнаты возникло — словно легкий аромат — белоснежное, хорошо развитое тело с чуть покатыми плечами.
Бросив на девушку один-единственный взгляд, старик закрыл глаза.
— Японии… Женщина…
Сказал старик.
— Ханаэ… маленьких роди…
— Слушаюсь!
— Маленьких, говорю, роди. С твоим телом у тебя будут большие, здоровые малыши… Найди хорошего человека… Пусть не японца, это не важно… И роди много детей…
Заметив Ёсимуру, который принес одежду и повернулся лицом к стене, старик сказал:
— Уходите…
Ёсимура накинул на плечи девушки плащ и подтолкнул ее.
— Ёсимура, теперь ты отвечаешь за Ханаэ. Береги ее…
— Слушаюсь, — могучий Ёсимура опустился на колени, и, положив ладони на татами, поклонился — Председатель, прощайте…
— Да, ладно, хватит уж… — старик опять прикрыл глаза. — Торопитесь…
Звуки шагов и рыдания удалились. Через некоторое время снаружи донесся шум мотора. Потом затих и он. Остались только гул непрекращавшегося в горах Канто извержения да потрескивание и поскрипывание дома. Потом эти звуки перекрыл свист. В дом ворвался ветер.
Свет со стороны сада заслонила тень, старик приоткрыл глаза.
— Тадокоро-сан, вы? — проговорил он едва слышно.
— Кажется, тайфун приближается, — сообщил профессор, отряхивая пыль с дзабутон. — Успеют ли благополучно добраться Ханаэ-сан и остальные…
— А вы так и не ушли… — старик опять прикрыл глаза и закашлялся коротко и мучительно. — Впрочем, я так и думал…
Глаза профессора Тадокоро глубоко запали, вокруг них появились темные круги. Лицо заострилось. Казалось, он постарел на добрый десяток лет. Даже крепкие широкие плечи сделались какими-то щуплыми. Венчик редких волос на его лысой голове стал совсем белым. Профессор так изменился, что даже его ученики, пожалуй, не узнали бы его.
— Жаль, что нет еще одного «джипа», — пробормотал профессор Тадокоро. — Я собирался в горы…
— Когда такое творится, в горы уже не поднимешься… — время от времени приоткрывая глаза, сказал старик. — Вот и дожили… Сколько еще остается-то?
— Месяца два… — профессор Тадокоро украдкой вытер глаза. Нет, их разъедал не пепел. Слезы и после того, как он смахнул их, продолжали течь по его щекам. — А люди смогут жить… еще с полмесяца, или… еще недели три…
— Тадокоро-сан, словно вспомнив что-то, чуть громче спросил старик. — Сколько вам лет?
— Шестьдесят… пять, да, да… — профессор чуть улыбнулся солеными от слез губами. — Служи я себе потихонечку в университете, так в этом году вышел бы на пенсию. Прочитал бы юбилейную лекцию в ознаменование ухода на покой, а там…
— Шестьдесят пять… Какой вы молодой еще… — пробормотал старик. — И почему же это вы умираете?..
— А не знаю, горько уж очень… — понурив голову, тихо сказал профессор. — Наверное, потому, что горько… Я, знаете, вот дожил до таких лет, а во мне что-то такое осталось — детское, что ли…
— Потому что горько, говорите… Гм…
