— Государь! Сограждане и иноземцы! Вами движет чувство праведной мести и это созвучно естеству человека. Но достойно ли нам, представителям высшей культуры, уподобляться в жестокости диким варварам? Ведь их помыслы идут не далее обжорства, грабежей и убийств. Избивать безоружных пленных, чья вина состоит лишь в покорстве прихотям своего господина — означает без нужды озлоблять своё сердце. Да, должно и нужно отвечать ударом на удар, но надо ещё и соизмерить силу возмездия. Недопустимо для нас, христиан, затмевание гневом велений рассудка.
— Мне кажется, я слышу откровения бродячего проповедника! — Джустиниани еле сдерживал себя.
Лицо кондотьера полыхало, как будто бы он сгоряча хватил пинту греческого огня.
— Что ещё подскажет рассудок уважаемому мегадуке?
Нотар не удостоил его взглядом.
— Жестокость унижает человека. Милосердие к побежденным — вот признак силы!
Константин не сводил с него глаз.
— Не кажется ли мегадуке, что время и место не совсем подходят для диспута о добре и зле?
— Есть Высший, небесный суд и лишь он в состоянии взвесить меру правоты моих решений, — после короткой паузы продолжал император.
— Взгляни вниз, димарх, — он указал на эшафот, затем обвёл рукой томящуюся в ожидании продолжения потехи толпу. — Что ты там видишь?
Плечи Нотара чуть дрогнули и поникли.
— Я вижу казнь наших героев.
— А здесь, — император кивнул на участок стен между башнями, — здесь произойдёт казнь пленённых воинов Мехмеда.
Джустиниани вплотную приблизился к Нотару и положил руку на рукоять меча.
— Если для некоторых твои мысли темны, то для меня — достаточно прозрачны. Рассчитываешь на примирение с султаном и потому взываешь к милосердию? Но это далеко не все, в чем ты только что косвенно сознался. Предательство давно зреет в тебе, но только сейчас оно стало проступать наружу.
— Предательство?! — мегадука отступил на шаг и тоже взялся за рукоять меча. — О предательстве ступай толковать со своими сородичами в Галате, они будут тебе достойными наставниками. Кто как не они, спасая свою шкуру, выдали султану замысел венецианцев? Торопись, спеши к ним, не то деньги за измену поделятся без тебя!
Они рванулись навстречу друг другу; гвардейцы едва успели встать между ними.
— Даже меня, командующего флотом, не сочли нужным поставить в известность, — продолжал кричать Нотар. — Таились, умалчивали, всё боялись упустить свой шанс, свой маленький кусочек славы! И в результате потеряны два корабля, погибло более сотни бойцов, среди которых был и мой старший сын. Если за это дело взялись бы ромеи, то взялись бы с умом и не было бы тогда этих ненужных смертей.
Лонг ворочался, пытаясь стряхнуть с себя облепивших его солдат и тяжело дышал, как загнанная лошадь.
— Ты затронул мою честь! Клянусь прахом предков, это не пройдет тебе даром!
— Твою честь? Ты как пришел, так и уйдешь, наемник. Город останется без защиты и нам придется платить за твое безрассудство. Ты еще смеешь кого-то обвинять в измене? Да ты в стократ хуже любого предателя, потому что люди верят в тебя, идут за тобой. В слепоте душевной они не видят той губительной силы, которую ты несешь в себе. Ты приведешь нас всех к могиле и это большее, на что ты способен.
Джустиниани взревел и в мгновение ока расшвырял гвардейцев.
— Довольно! — резкий голос василевса отрезвил всех.
— Спрячьте мечи в ножны! Вы, взрослые мужи, ведете себя как драчливые мальчишки. Оскорбляете своими речами и поступками величие смерти наших героев.
Он вновь взглянул вниз, в сторону лагеря. Казнь возобновилась, но крики слегка поутихли: толпе уже начинало прискучивать однообразие зрелища.
Со стороны города показалась длинная колонна одетых в лохмотья людей. Оцепленные по бокам рядами латников, пленные испуганно жались друг к другу, крутили бритыми головами и щурясь отвыкшими от яркого света глазами, исподлобья косились на каменные лица конвоиров. Некоторые, по-видимому, уже поняли, куда и зачем их ведут и горестными криками пытались вызвать к себе сострадание. Другие шли молча, пугливо втягивая головы в плечи и заискивающе поглядывая по сторонам.
Кантакузин перегнулся через парапет и закричал:
— Веди их на стену, Троил!
И, повернувшись к Константину, добавил:
— Государь, мы не подготовлены к массовой казни. Я должен спуститься вниз и подобрать достаточное число добровольцев на роль палачей.
— Лиха беда начало, — возразил Лонг. — Среди моих солдат найдется немало желающих поквитаться. Я сам позабочусь о добровольцах и лишь прошу доблестного Кантакузина уступить это право мне.
Димитрий охотно, почти с радостью, выразил согласие. Тяжело ступая, кондотьер направился к лестнице. Сановники торопливо уступали ему дорогу, как бы страшась быть задетыми хотя бы краем его малинового плаща. У самого выхода Лонг обернулся и еще раз смерил взглядом мегадуку.
— Наш разговор остался неоконченным, Нотар, — с угрозой проговорил он.
— Мы возобновим его, как только опасность минует город, — последовал ответ.
— Да будет так!
Лонг исчез в глубине коридора.
