От гневного, обличительного пафоса слов у Романа захолонуло в сердце. Воцарившуюся тишину долгое время нарушало лишь потрескивание поленьев и гудение огня. Затем пальцы музыканта принялись вновь блуждать по струнам, извлекая из них звуки тихой и нежной мелодии.
— Спой нам что-нибудь о любви, Лаоник, — попросил один из сидящих, по виду — ополченец.
— О любви? — рассеянно переспросил певец. — Да, да, конечно же о любви! Но не о недолгой, скоротечной любви к женщине я хочу вам рассказать. Я поведаю вам о чувстве, которое сладкой болью томит мне сердце, не дает мне покоя ни ночью, ни днем. Я буду петь о том, что снедало меня все долгие годы, проведённые мною в дальних странах, в чужбине; о том, что привело наконец меня сюда, в родные края, на родину предков.
Он поудобнее устроил лютню на коленях, откинул голову так, что длинные льняные локоны рассыпались по плечам, и запел.
Он пел о вечном городе и о безвозвратно уходящем времени, о времени, в суете людской беспечно растрачиваемом по пустякам.
Он пел о стране, сумевшей на века продлить скоротечность человеческого счастья, полноту и радость духовного бытия.
Он пел об островке гармонии среди хаоса противоречивых страстей, о рае на земле, о кладезе знаний, любви и вечного вдохновения.
Он пел о воплощенном символе всепобеждающего Искусства, о бесценной культуре, хрупкой преграде на пути бушующего половодья дикости и вандализма.
Он пел о Византии.
Чары его чистого, необыкновенно мягкого голоса завораживали слушателей, проникали в душу и плоть, погружая в блаженное оцепенение. Как бы аккомпанируя певцу, постреливал искрами костер, тихо шурша, осыпались уголья, красные блики огня блуждали на бородатых изможденных лицах, высвечивая неподвижные, устремленные в пламя взоры.
Песня закончилась. Последний аккорд вылетел из-под струн, отразился от стен ближайших домов и стих, оставляя после себя печаль и ощущение близкой утраты.
Как бы отгоняя наваждение, Роман тряхнул головой, повернулся и пошел прочь.
«Так, должно быть, Орфей заставлял плакать камни», — подумал он, просовывая ногу в стремя.
Через несколько кварталов, на знакомом пересечении дорог, он вновь остановил коня. Не раз сопровождавший хозяина в его вечерних прогулках, слуга без лишних слов принял лошадь под уздцы. Роман соскочил на землю и хлопнул ладонью по конскому крупу.
— Если меня срочно вызовут, ты знаешь, где меня искать.
Пройдя немного, Роман приблизился к выщербленному участку ограды и быстро перелез через нее. С обратной стороны стены уже третью неделю была установлена позаимствованная с молчаливого согласия садовника переносная деревянная лестница.
Идти по мокрому от недавнего ливня парку не составляло удовольствия: как ни старался уберечься Роман, нижняя часть камзола и брюки пропитались водой, в правом сапоге чуть слышно захлюпала вода. Ступая на цыпочках, он подошел к боковому фасаду дома. На втором этаже, над галереей, сквозь занавеси окон пробивались лучи света. Сотнику не потребовалось много времени, чтобы добраться до карниза, а затем и перепрыгнуть на балкон.
