Махмуд-бей взревел от удовольствия, хотя ничего не понял из замысла своего покровителя.
— И что с того? — недоброжелательно заметил Караджа-бей. — Наш повелитель весьма искушен в вопросах любви и, без сомнения, просветит в том обоих мальчишек, по одному или сразу. Но нам-то что за облегчение?
— А то, что стоит их отцу, византийцу Нотару, вскинуться на дыбы, как он тотчас же лишится жизни!
Сановники недоверчиво переглянулись.
— Кто же станет возражать, если его сыновей приблизят ко двору султана? — спросил кадиаскер.
— Верьте мне, я знаком с этой вельможной породой! Вы все слышали сегодня бред, который нёс этот вывалянный в грязи аристократишка. Теперь, судите сами, согласится ли он, чтобы его отпрыски были приближены к сословию победителей, которых он, несмотря на свой позор, глубоко презирает.
— Какое глубокое знание людей! — восхитился дефтердар.
— Я вижу нового советника у трона повелителя! — Хамза-бей низко склонился перед флотоводцем.
— А мальчишки действительно хороши? — осторожно осведомился кадиаскер.
— Хо-хо! Я сам отрублю гадюке голову! — шумел Махмуд-бей, выражая восторг бурной жестикуляцией рук.
Даже обычно осторожный в оценках Караджа-бей не мог сдержать своего удовлетворения. Он поднял чашу и громко провозгласил здравицу в честь светлой головы султанского зятя.
Положив руку на плечо сына, мегадука сидел у изголовья недужной жены.
Дверь в комнату больной чуть приоткрылась и в образовавшуюся щель протиснулся слуга, с лицом белее мела.
— Господин! — еле выговорил он.
— Тише! — Нотар сделал предостерегающий жест и потрепав сына по волосам, подошел к дверям.
— Что стряслось, Артемий?
— Там, у входа, посланник султана. Он требует принять его, мастер. Требует принять немедленно! — от страха у слуги заплетался язык.
— Лука! Лука! — позвала от кровати жена.
— Я скоро вернусь, — он приблизился к ней, приложился губами к ее горячему лбу и вновь направился к выходу.
В гостиной зале его уже поджидал Шахаббедин.
— Ты и есть бывший флотоводец царя Константина? — вкрадчиво спросил он.
— Да, — чуть качнул головой Нотар. — А ты кем являешься?
В маленьких глазках евнуха промелькнул злой огонек.
— Не надо говорить со мной столь дерзко, христианин. Это может дорого обойтись тебе.
Затем тут же, без перехода, он сменил угрожающий тон на елейный.
— Наш повелитель послал меня, главного смотрителя гарема, за твоими сыновьями.
— Зачем ему дети? Что он задумал? — одними губами спросил Нотар.
— Это ведомо лишь Аллаху и самому султану. Вели поскорее звать их сюда. Зови и слуг, чтобы они помогли этим достойным юношам поскорее облачиться в свои лучшие одежды. Наш господин желает лицезреть детей своего сатрапа на пиру, который он устроил в честь своей великой победы.
Кровь до единой капли отхлынула от лица Нотара. Стены залы пошатнулись в его глазах, в ушах зазвенело погребальным звоном. И все же, почти теряя сознание от чудовищности услышанного, он нашел в себе силы спокойным голосом возразить:
— Мой сын еще слишком мал для времяпровождения в кругу взрослых мужей.
— Твой сын? Разве их у тебя не двое?
— Нет, смотритель. У меня было трое сыновей. Двое старших погибли в битвах с врагом. То есть, с вами.
Евнух сокрушенно покачал головой и в знак соболезнования несколько раз прищелкнул языком.
— На все воля Аллаха! Сыновья рождаются, взрослеют и мужают, чтобы погибнуть потом в сражениях, своей смертью возвеличивая славу рода. Но ответь мне, кто же тогда тот замеченный многими второй прекрасноликий юнец?
— Сын великого доместика. Перед смертью отец поручил его моей опеке.
Шахаббедин надул свои дряблые жирные щеки.
— Все мы чадолюбивы и готовы принять под свое покровительство детей друзей наших и родичей. Но никто не может сравниться в полноте подобных чувств со всемилостивейшим султаном нашим, Мехмедом Завоевателем! И потому наш господин желает незамедлительно видеть подле себя эти два прекрасных и юных цветка.
Нотар покачнулся как от удара, сделал шаг в сторону и чтобы не упасть, уцепился за высокую спинку кресла.
"Нет!» — кричало в нем всё. — «Этого не может быть! Это просто дурной сон. Надо сделать усилие и поскорее пробудиться от этого кошмара.»
Но как он не тряс головой, круглая безобразная фигура евнуха исчезать не торопилась.
— Что же ты медлишь, счастливец? Почему не зовешь юношей, чтобы порадовать их этой вестью?
— Да, я счастлив. Я очень счастлив, — глухо бормотал Нотар.
Ему была настолько худо, что, казалось, еще мгновение — и его вывернет наизнанку, прямо на глянцевый мраморный пол.
— У меня отобрали всё, — он задыхался, как при приступе астмы. — Фамильное достояние, честь, имя, Родину, государя. Но вам всего этого мало! Теперь вы покушаетесь на самое святое, что осталось у меня — на моего последнего из сыновей, продолжателя рода Нотаров! Я не отдам его вам! Ты слышишь, грязная свинья? Не отдам!!
Шахаббедина непросто было вывести из душевного равновесия.
— Не торопись со словами, димарх! Никто и не думает отбирать у тебя сына. Он просто приглашен ко двору султана на торжественный пир, только и всего.
