- Почетный лейтенант, он прав. Нам осталось преодолеть около сотни метров. Когда мы выберемся из каньона, дальше будет легче. Я бы сказал, что рискнуть стоит.
- Значит, так и передай Экзертраксису – ответ отрицательный. Банник, следи за правым бортом.
- Сэр, - Банник и так не мог оторвать взгляд от пугающей картины на пикт-экране.
- Готов?
- Готов, - ответил Аутленнер.
- По моему приказу, - сказал Кортейн. – Три, два, один… пошел!
Аутленнер завел двигатель и включил передачу. Раздался скрежет металла по камню. Танк, имея справа лучшее сцепление с грунтом, еще больше повернулся к обрыву. Банник схватился за сиденье, ожидая, что сейчас «Марс Победоносный» рухнет в пропасть.
- Давай же! – прорычал Аутленнер. Танк частично выровнялся параллельно спуску, обе гусеницы теперь стояли на твердом камне. Внезапно «Марс Победоносный» рванулся вперед, Ганлик выругался, ударившись головой о затвор пушки «Разрушитель». Аутленнер искусно переключал передачи, маневрируя то левой, то правой гусеницей, пока «Гибельный Клинок» снова не встал ровно по центру пути.
«Леман Русс» №5 оказался не настолько удачлив.
Когда «Гибельный Клинок» медленно, миллиметр за миллиметром, снова пополз вперед, его экипаж наблюдал за «Леман Руссом» на экране кормовой пикт-камеры. Густой черный дым, вырывавшийся из выхлопных труб «Леман Русса», уносило бурей.
- Ты сожжешь двигатель! Выключай, пятый, выключай мотор! – приказал Кортейн. Эппералиант передал приказ сигнальным лазером.
- Не… в… ссию… – послышался в ответ охваченный паникой голос.
«Леман Русс» №5 заскользил вбок и назад, его гусеницы бессильно вращались. В воксе раздались панические крики, заглушаемые ревом бури Калидара. Медленно танк соскальзывал с обрыва, сначала одна гусеница, потом другая. Его водитель отчаянно пытался повторить маневр Аутленнера, но не сумел. «Леман Русс» уже был на самом краю, передняя часть правой гусеницы уже съехала с обрыва. Крики и приказы, раздававшиеся в воксе, стали еще более отчаянными. Рев двигателя был слышен даже сквозь завывания бури. Раздался удар, когда вся правая гусеница соскользнула в пропасть, и корпус «Леман Русса» ударился о скалу.
- Проклятье! – закричал Кортейн в трубку вокса. – Глуши мотор! Быстро!
Механик-водитель танка №5 не слышал, или был слишком напуган, чтобы расслышать. Обе гусеницы бешено вращались, правая уже крутилась в воздухе. Танк все больше и больше съезжал с дороги. По воксу было слышно, как командир «Леман Русса» приказывает водителю остановиться. Слишком поздно, гусеницы уже потеряли сцепление с грунтом. На секунду «Леман Русс» словно завис над пропастью, потом, резко накренившись, полетел вниз. Крики экипажа превратились в дикие вопли.
Громкие металлические удары брони о скалы, слышные сквозь бурю, становились все более отдаленными и трудно различимыми, и, наконец, затихли.
Наступила тишина.
Ветер взревел с новой силой.
На командной палубе «Гибельного Клинка» воцарилось гробовое молчание. Потерять людей так казалось еще хуже, чем если бы они погибли в бою.
- Бедняги, - сказал Радден.
Мегген сотворил знамение аквилы. Банник прошептал заупокойную молитву Императору за их души. Эппералиант продолжал вызывать их по воксу:
- Пятый, ответьте. Пятый, прием?
- Есть что-нибудь? – спросил Кортейн.
Отвернувшись от своей аппаратуры, Эппералиант медленно покачал головой.
- Такие потери мы не можем себе позволить, - произнес Кортейн. – Аутленнер, продолжать спуск. Эппералиант, свяжись с Поликоном, если сможешь. Пусть попытается подъехать к танку и проверит, не осталось ли выживших. А остальным передай, пусть спускаются очень медленно и осторожно! Я не хочу, чтобы сегодня еще кто-то погиб.
Да не осквернишь корпус священной машины.
Да не осквернишь ее механизмы.
Да не допустишь к работе оскверненные части.
Осквернения не позволяй.
Оскверненное да будет уничтожено.
Внутричерепные импланты Брасслока позволяли ему следить за временем, хронометр в левой нижней части поля зрения его уцелевшего аугметического глаза продолжал работать. Без него Брасслок бы уже потерял счет времени и не помнил бы, сколько дней прошло. Еду приносили нерегулярно – если приносили вообще – а когда приносили, то она была протухшей, ее раздавал злорадно хихикающий гретчин, который плевал в нее и швырял на пол камеры, или до смерти напуганные люди-рабы. Свет в помещении всегда был тот же самый, и воздух тоже.
