Домой не хотелось, но действительно надо было прилечь. Постоянно клонило в сон, аппетита не было совсем, Варя с трудом заставляла себя есть. До посёлка её подвезли, и, не раздеваясь, она прошла к кровати, села, закрыв лицо ладонями. Хотелось заплакать, зарыдать в голос, но слёз не было. В груди тихо жгло. Боль, казалось, разорвёт сердце. Она вдруг ясно поняла, что никогда больше не увидит Коэтиро, не услышит его голоса, не ощутит тепло его рук. Раньше она ходила в рощу – одна, всегда, как только выдавалась свободная минутка. И тоску будто снимало рукой, будто счастье, тот маленький миг, и любовь, разделённая с Коэтиро на этом месте, разрослась, стала большой, осязаемой и каждый раз лечила её больную душу. Но с месяц назад эти прогулки прекратились – в роще открылись горячие ключи и, хотя вокруг ещё лежал снег, среди белоснежных гинкго ходить стало небезопасно – в любой момент под ногами могла провалиться земля. Уже несколько учёных пострадали, провалившись в наледи. Михальков был страшно удивлён, но исследований не прекратил, усилив меры безопасности. Варя вздохнула, подумав, что ещё один рай на Земле умирает, как умер Коэтиро… и, поймав себя на этой мысли, замерла.
Будто откуда-то сверху увидела рощу. Вот японец обнимает её, вот она отвечает на поцелуи… А это кто? Неужели Балашова? Как она прошла мимо конвоира?…
Тут же, будто отвечая на мысленный вопрос, она увидела солдата. Горит костерок, в руках кружка, а рядом… Виталий? Ему же стало плохо, его же Валентина домой повела?..
Комендатура… Варя снова увидела мужа. Он сидит за столом, прихлёбывает чай. В дверь решительно постучали. На пороге возник давешний конвоир.
– Товарищ майор, сержант Костылев по вашему приказанию прибыл!
– Так, Костылев, присаживайся. Чайку, может, выпьешь?
– Нет, товарищ майор, только что из столовой. Кормят нас достаточно.
– Ну раз достаточно, тогда сразу к делу. Вот тебе бумага, вот ручка, садись пиши.
– А что писать-то?
– Рапорт пиши про вчерашнее происшествие. А я задним числом оформлю.
– А что писать-то, товарищ майор? Как вы проверяли нас на маршруте?
– Нет, ты напишешь, как сотрудница Жатько вступила в половую связь с военнопленным Щ-1224, Коэтиро Кайфу. А ты вовремя это пресёк, о чём докладываешь мне по команде… То есть не мне, а пишешь на имя майора Иванова.
– Извините, товарищ майор, такое я написать не могу. Во-первых, потому что не видел, во-вторых, не пресекал, а в-третьих, не имею доступа на объект. Вот если бы они до семнадцати ноль-ноль не вышли бы с объекта, тогда я по инструкции сообщил бы на контрольный пост и действовал в соответствии с распоряжениями. А так получается, что я самовольно проник на объект, а это трибунал.
Варя увидела белое от ярости лицо мужа, его дёргающуюся щёку.
– Будем считать, что проверка прошла успешно, – будто выплёвывая слова, проговорил майор, – тебя можно аттестовать…
Картинка снова сменилась, и Варя опять будто плыла над лесом, рощей гинкго, над горой…
Коэтиро… Коля… Рванулась к нему, припала к груди… Почему он не видит? Не обнимет? Она снова будто взмыла вверх… и увидела фигуру мужа… Рука на взлёт, пистолет… сухо щёлкнул выстрел… Японец упал, и тут же под ним забил ключ, вода гейзером брызнула вверх, и тело Коэтиро стало медленно погружаться в воду…
– Стой, сука, куда? – заорал Жатько, бросаясь к промоине, но почва из-под его ног ушла: он провалился по колено, потом с трудом выбрался, схватившись за ствол молодого гинкго. Оглянулся, но трупа японца уже не было видно. И ключ, только что бивший в небо, тоже пропал. Пятно крови на снегу, тонкая дорожка ярких капель – и ровный, пушистый снег…
– Бред… – пробормотал майор, – бред… этого не может быть! Сука, что я предъявлять буду?! – заорал он, вспугнув птиц. – Следы, следы не затоптать…
– Товарищ майор, товарищ майор! – в горку бегом поднимались два конвоира.
– Уйти хотел, сука! Тансекбаев, давай быстро сообщай. Пусть направляют собаку, выездную группу… Ушёл! Мы с тобой рощу прочешем, а ты что стоишь, рожа узкоглазая? А ну марш выполнять приказ! Бегом сообщай в караулку!..
Задул ветер, роща задрожала, завибрировала каждой своей веточкой и будто вздохнула. Светящиеся стволы на глазах поблекли, съёжились. Потом ещё раз раздался похожий на тяжёлый вздох звук, и вот уже кривые сучья покорёженной осины стоят там, где только что были невесомые, светлые деревья. Сухие стволы росли прямо из болотины, непонятным образом не замёрзшей.
– Буран начинается, кажись, серьёзный. Уходить надо, товарищ майор!
– Стоять! Стоять, сказал! – заорал Жатько, и тут же был свален на снег мощным порывом ветра.
– Товарищ майор! Машина вышла! – доложил подбежавший киргиз. – Буран, товарищ майор.
– Давай к деревьям! – попытался перекричать вой ветра Жатько. Но тут будто что-то топнуло – раз, другой, третий… Солдаты побежали навстречу свету фар «студебеккера». Жатько вскочил, согнулся, закрывая лицо от ветра, хлеставшего в лицо.
– Тёмный буран, выбираться надо! – крикнул кто-то из машины.
