– Волков случился, Елизавета Дмитриевна, – огорошил меня Песцов. – Возник как чертик из табакерки и сразу ко мне с претензиями. Мол, мы с вами, мисс Мэннинг, – при этих словах он насмешливо хмыкнул, – прямая угроза его репутации, а угрозы он терпеть не намерен.
– Чего он хочет? – прервала я собеседника. – Если бы собирался убить, разговоры бы вести не стал.
– Он хочет, чтобы мы никаких бумаг, нужных Соболеву, не подписывали, а вы, мисс Мэннинг, как можно скорее покинули страну. Разумеется, я отказался. – Песцов возмущенно вскинул голову. – Подумать только, он думал меня напугать!
Не знаю, что там думал Волков и кого хотел напугать, но меня напугать ему точно удалось.
– А потом, Дмитрий Валерьевич? Вряд ли Волков после вашего отказа ушел в расстроенных чувствах, посыпая голову пеплом и обещая исправиться.
– Разумеется, нет. Он потребовал разговора с вами, поскольку, по его мнению, ваше решение может отличаться от моего. Мол, я слишком радею за успех ваших гастролей, а вы можете предпочесть презренные деньги. За кулисы его не пустили, но он только и ждет, когда вы выйдете.
От испуга я заметалась по гримерке, заламывая руки. Боже мой, этот точно дождется, а потом точно поймет, что я не мисс Мэннинг. А если еще присмотрится и обнаружит на мне собственную защиту, то дела мои станут совсем печальными. Этого допустить было никак нельзя.
– Дмитрий Валерьевич, соглашайтесь на деньги.
– Вы с ума сошли, Елизавета Дмитриевна? – вытаращился на меня Песцов. – Как-никак он планировал нас убить и устроить из нашей смерти целое представление, чтобы сменить здесь губернатора. Наши жизни стоят дороже любых денег. Поэтому я подпишу все, что запросит Соболев. Разумеется, в пределах разумного. Нет уж, Волков должен ответить перед Советом. Почему вы хотите, чтобы он избежал наказания? Яркий мундир глаза застит? Блеск эполет разума лишает?
Он столь выразительно на меня уставился, словно заподозрил во влюбленности в штабс-капитана. Пришлось ему напомнить:
– Дмитрий Валерьевич, если он встретится со мной, у нас обоих будут неприятности, и неизвестно, у кого больше. А уж что хуже – подписать бумаги Соболева или отказаться их подписывать, – я вам даже не скажу. Я же не мисс Мэннинг, что непременно выяснится по почерку, даже если мне удастся улизнуть. Вашей деловой репутации тогда точно конец: вам не простят подсовывания общественности фальшивки. Во всяком случае, если это станет достоянием широкой общественности.
Последнее я добавила, вспомнив снисходительность Соболева, которая, впрочем, вполне может смениться пристрастностью, если мы откажемся выполнять то, что он от нас потребует.
Песцов застонал и запустил руки в волосы, показывая высочайшую степень отчаяния, покачался немного, не дождался от меня утешений и трагически выдохнул:
– Говорил я отцу, что связываться с Рысьиными – плохая идея. Сплошные неприятности от вас, Елизавета Дмитриевна.
– Я с вами не связывалась, – отрезала я. – Вы сами сделали все возможное, чтобы со мной связаться, так что теперь не жалуйтесь непонятно на что. Я не предлагаю забирать деньги, но Волкову нужно хотя бы дать понять, что мы согласны, чтобы он успокоился, а самим драпать отсюда со всех лап.
– А потом?
– Потом мы проведем еще один концерт, и мисс Мэннинг исчезнет, в чем вы сможете обвинить Волкова, который наверняка рванет за нами.
– Всего один? А неустойка? – сразу пришел в себя Песцов. – У меня запланирован отнюдь не один концерт. Мы с вами договорились, Елизавета Дмитриевна. Я был уверен, что ваше слово чего-то да стоит.
– У меня сегодня после исполнения одной из арий рассыпался кристалл, – сообщила я. – Насколько я понимаю, из репертуара мисс Мэннинг эту арию можно свободно вычеркивать.
Я вытащила артефакт и показала компаньону. Лунка от потерянного кристалла выделялась на общем фоне жизнерадостной яркостью, прямо-таки неуместной для данной трагической ситуации.
– Правильно понимаете, – страдальчески ответил Песцов. – Не должно быть так с этим артефактом, но сила Велеса, скорее всего, вступила в конфликт с силой покровителя крэгов. Наверняка этот артефакт – его модификация, хотя, по правде говоря, не очень я разбираюсь в ваших магических штучках, Елизавета Дмитриевна. Это какая ария нам теперь недоступна?
Названия я не запомнила, поэтому пришлось напеть, используя собственные невеликие вокальные данные:
– Это которая сначала ла, ла-ла-ла-ла-ла-ла, потом бум-бум и фьюить.
– Фьюить? – переспросил Песцов и захохотал. – Да вы, Елизавета Дмитриевна, – оскорбление для любителя оперы. Подумать только, с каким восторгом я вас слушал, когда вы были на сцене. Да и не только я. Слышали бы они вас теперь.
Когда я была на сцене, с восторгом слушала себя сама, а еще с удовольствием посмотрела бы на себя со стороны, тем более что платье в этот раз на мне было полностью подогнано по фигуре.
– Да оскорбляйтесь сколько вашей душе угодно, – легко согласилась я. – Это ведь не кто иной, как вы подсунули мне артефакт с дефектом.
