«Было очень жарко и индеец Чхи-Плюнь хотел пить, а до реки Невы бедняжке далеко было, – от себя вставляет он, – а потому он стал собирать землянику в дремучем лесу, около Сахары, где рычали свирепые Тигры и Ефраты. Тогда он видит, что идет – хватит ли у меня только сил выговорить? – чудной красоты индейка Пампуся. «Пуся, моя Пуся, Милая Пампуся, – опять коверкает Володька, – женись на мне, будешь мадам Чхи-Плюнь!» – «Хорошо, – говорит Пимпампуся, – я женюсь на тебе, если ты меня любишь; но если ты меня любишь, о мой Сам-Пью-Чай, то подари мне золотое кольцо, которое было продето в нос нашей царицы Пуль-Пу-Люли». – «Хорошо, – говорит Чхи-Плюнь – подарю!» – и он пошел тащить кольцо из носа Пуль-Пу-Люли (до чего, о любовь, ты не доводишь! – опять понес Володя отсебятину, закатив глаза и вздыхая), а индейка раскрыла зонтик, села на блюдо и помчалась на крыльях радости прямо на кухню, где ее, начинив предварительно черносливом, изжарили в свежем масле.
Мир праху твоему, царица души Чхи-Плюнь».
Хохот был всеобщий, только Саша, стоявший с самого начала чтения красный, как рак вареный, понемножку-понемножку все пятился к двери, пока не нырнул в нее.
«Браво! Браво! Автора! Автора!» – закричал сам же первый Володька, ну, да и мы, грешники, подтянули.
Но автор пропал без остатка. Пошли на розыски, и наконец дядя Коля вытащил его, несчастного, из-под дивана в мамином будуарчике, куда он забился. Хоть и не люблю я его, но он так был сконфужен и имел такой жалкушенский вид, что мне его немножко жаль стало. А Володьке-то от старших влетело за то, что он бедного Сашу переконфузил.
Да уж насмеялись и надурачились мы в тот вечер вволюшку. Хорошо!
Вот и оглянуться не успели, как уж праздники и тю-тю, завтра в гимназию иду. Одно знаю, времени мы даром не потеряли и повеселились всласть. Всего подробно не расскажешь – где там, это и за сутки не опишешь; передам только самое интересное.
Занялась я, по выражению Володи, образованием своих ног, и это было страшно-страшно весело.
На другой же день после того, как я получила коньки, стала я умолять мамочку отпустить меня на каток; но тут чуть не тридцать пять препятствий оказалось: и будний-то день, значит, гимназия, и снег хлопьями сыплет, а в снег, видите ли, кататься почему-то, говорят, нельзя, и идти не с кем, некому меня учить. И чему же тут, думаю, учиться? Прицепи коньки, да и скользи. Думала это я так, но теперь больше не думаю: ох, как есть чему учиться! И учившись, и то нет ничего легче как нос расквасить, или, еще того хуже, на затылок шлепнуться; но от этого Бог меня миловал, зато колени ой-ой как отхлопаны и правый локоть тоже. Но это вовсе не потому, что я такая уж косолапая. Володя говорит, что я совсем даже «молодчинина» – просто несчастный случай. Опять вперед убежала. Ну, так сначала.
Наконец настал день – не будний, снегу нет и идти со мной есть кому, потому что мой «Mucke» целый день у нас, а он ведь мастер по конькобеганью.
– Ну, – говорит за завтраком. – Проси, Мурка, маму, чтобы тебе позволила сегодня совершить твой первый комический выход. Погода разлюли малина, лед гладкий, хороший. Вот и приятель мой один сегодня там будет, вдвоем за тебя и примемся, живо дело на лад пойдет.
– А он приличный мальчик, приятель-то твой? – спрашивает мамочка. – Ничего так?
– Ничего, тетя, кадет, как кадет: ноги до полу, голова кверху, славный малый, тямтя-лямтя немного, но на коньках здорово зажаривает.
– Володя! – с ужасом воскликнула мамочка. – Что за выражения у тебя! С непривычки так просто огорошить может.
– Что, тетя, я! Я ничего – одна скромность, а вот ты бы наших «стариков» послушала, так они не то что «огорошить» – «окапустить» своим наречием могут.
Господи, какой он смешной! Ведь это же выдумать надо: о-ка-пу-стить… Я как сумасшедшая хохотала, а вы думаете, мамочка тоже смеялась? Ни-ни, даже не улыбнулась; я вам говорю, что она таких острот совсем не ценит, даже не понимает. Оно, положим, действительно, не так, чтобы уж очень шикарно окапустить, но смешно. Жаль, все что смешно – mauvais genre[136] и нельзя ни при ком повторить.
Опять не о том.
Ну, вот и отправили нас целой компанией – меня с Володей, Сашей и Любой – под конвоем Глаши. Ральфик, само собой разумеется, тоже за нами поплелся. Пришли. Люба и Саша коньки свои прикрепили и поехали. Люба очень хорошо, а Саша уморительно: сгорбился, ноги расставил, руками точно обнимать кого-то собирается, а пальцы все десять растопырил. Это я тоже только сперва смеялась, пока мне коньки подвязывали, а как дошло дело на ноги встать, как я Саше позавидовала! Он хоть и смешно, да стоит, едет даже, а я – ни с места сперва, стать не могу. Наконец умудрилась. Вот тут-то Володин приятель и пригодился – он за одну руку, Володя за другую, накрест, так и взяли меня.
– Ну, тяжелая артиллерия, – двигай!
