Другая шарада была тоже уморительная, даже того, не так, чтоб и слишком comme il faut[131], но ведь мы были все свои, только родные, Петр Ильич не считается, он все равно что свой, да и тут опять он одну из главных ролей исполнял. Я ее все-таки запишу, а коли кого-нибудь из читающих мой дневник уж очень большая comme il faut̓ность одолеет, пусть перемахнет странички через две, но только, право, он много потеряет; уж мамуся моя, вы знаете, y-ух как за bon genre[132], стоит, а здесь и она не выдержала, смеялась как девчурочка.
Другая шарада была – «карикатура».
Первая картина – корчма. Женя в переднике (накидка с подушки), платочек (чайная салфетка) на голове – хозяйка. Публика заходит закусить и выпить, кто рюмочку, кто две. Вдруг дверь с шумом распахивается, и в шапке набекрень вваливает гуляка-француз – Боба.
– Эй, madame! Un quart, де водкэ![133] – кричит.
Женя низко кланяется.
– Стаканчик прикажете, вашей милости?
– Нэ, нэ, стаканшик, donnez un quart[134] де водкэ! – грозно вопит француз.
– Рюмочку, рюмочку? – все не понимает хозяйка.
– К шорту рюмашка, – quart, quart[135] де водкэ, – ревет гуляка.
– Прости Господи, что твоя ворона раскаркалась, – говорит Женя. – Ну его! Дам четверную, пусть пьет. – Приносит ему большую бутыль.
Это было «quart».
Второе. Все мы будто идем дачу нанимать. Выходим на улицу, то есть в гостиную, а там метут, каждый около своей дачи, три дворника: Петр Ильич, Боба и Володя и беседуют себе, по-настоящему, по-дворницки. Мы появляемся. Наташа обращается к Бобе:
– Нельзя ли, любезный, дачу осмотреть?
– Для ча нельзя? иик… завсегда… иик… можно… Ножа… иик… луйте… иик…
– Фу, какой ужасный дворник, – говорит Наташа, – не будем лучше и дачи смотреть; (к дворнику): – Мы, братец, другой раз зайдем, теперь поздно.
– Мо-ожно… иик… и другой… для ча… иик… нельзя? Мы… иик… завсегда… иик… готовы… иик… служить.
Подходим к Володе. Наташа опять:
– У вас, братец, дача отдается?
– Так… иик… тошно… иик… ваше пре… иик… посходи… иик… тельство и… ик…
Наташа не может сдержать хохота, мы все тоже валяемся, даже мамуся весело так, раскатисто хохочет. Но Наташа опять входит в роль, подтягивает губы и обращается к нам:
– Я думаю, здесь и смотреть не стоит, видите, тут дворник тоже уже начал… – она не договаривает…
– Да, да, конечно, – говорим мы, – не стоит, вон там третий стоит, приличный такой, верно и дача хорошая. – Подходим к Петру Ильичу.
– Сдается дача? Можно посмотреть?
– Можно… иик… можно, а… иик… сколько… иик… вам комнат иик… иик… иик… иик…
– Нечего сказать, хороши, – говорит Наташа, – точно все сговорились. Фи, уйдем, может это заразительно, я чувствую, что и мне что-то хочется иик… икать…
Второе, вы поняли – было, pardon, «икать».
Третье – «ура». Ничего особенного: пили на свадьбе за здоровье новобрачных и кричали «ура». Целое – «карикатура» (немного оно безграмотно вышло, мягкий-то знак лишний, ну, да ведь это не русский урок – сойдет).
Нарядили мы все того же Петра Ильича дамой, в белое платье, которое смастерили из всяких покрывал, на голову надели ему такую большую мамочкину шляпу с пером, дали веер в руки, и вот он, приподняв шлейф и приложив руку к сердцу, сперва присел, а потом нежным женским голосом запел:
– Поймешь ли ты души моей волнение…
Дальше не помню, какие-то мечты, цветы, что-то подобное. Нет, это надо было видеть его! Умирать буду, не забуду!
Много еще шарад представляли, да всех не опишешь. Потом сделали маленькую передышку. Кто пить пошел, кто курить, кто что-нибудь с елки снимал пожевать.
Вдруг через некоторое время появляется Володя, и физиономия у него этакая особенная, сильно жуликоватая, сразу видать, что какую-нибудь штуку устроит:
– Многоуважаемые тети, дяди, папа, кузина, гости и все старшие! Прошу минутного внимания. Сие произведение…
Дальше я со страху не слышу. Ну, думаю, беда, на дневник мой наткнулся, верно, ключ в столике оставила, вынуть забыла. Руку за воротник – нет, есть, на мне мой ключик; слава богу! Как гора с плеч. Что же он там откопал?
– Итак, – слышу опять – выньте носовые платки и прошу внимания.
Вытягивает что-то из кармана… Батюшки! – Сашин роман! В руке у Володи синеет тетрадочка, а Сашины уши сперва краснеют, как кумач, а затем стремглав скрываются вместе со своим обладателем в соседней комнате.
– Любовь Индейца Чхи-Плюнь, – возглашает тем временем Володя. – Роман политический и литературный.
